— Что же ты не сказал, что мы пойдём к Тришке? — упрекнула Майя. — Я взяла бы для него чего-нибудь вкусненького.

— В другой раз, — улыбнулся Роман.

Тришка, услышав своё имя, взглянул на девочку, потом на Романа. И это было так по-человечески, что Майя и Роман рассмеялись. Но медведю это не понравилось, и он легонько подтолкнул Романа носом — мол, я могу и обидеться…

— Я не хочу, чтобы он опять привыкал к людям, — сказал Роман, нахмурившись. — Возьмёт иногда и придёт в посёлок, а там переполох… То собаку зашибёт, а недавно в перелеске двух женщин напугал.

— Поэтому ты ему и ошейник надел?

— Я специально приклепал блестящие бляхи, чтобы издалека было заметно, — сказал Роман.

У лисьего логова пришлось Гектора снова брать на руки: он пулей устремился к норе. В самый последний момент Роман ухватил его за обрубленный хвост и вытащил. Гектор огрызался и даже куснул за палец.

Здесь они расстались с Тришкой. Медвежонок положил лапы Роману на плечи и облизал лицо. Майю лишь легонько толкнул широколобой головой в бок. Сейчас он не казался таким большим, как в лесу. Гектор издали тихонько поскуливал. Бедный пёс ничего не понимал: лесной зверь проявлял дружеские чувства к знакомым ему людям, так что и защищать их не было смысла. И всё-таки, когда они уже отошли от поляны на приличное расстояние, Гектор, для очистки совести, повернулся и, пробежав несколько шагов, облаял удаляющегося в чащу Тришку.

К нему снова вернулось хорошее настроение, и пёс, обогнав хозяйку, затрусил впереди. Лес стал просторнее, засинело небо. Меж пролетающих облаков ярко сверкнул и пропал луч солнца. А когда они подошли к посёлку, небо почти совсем расчистилось, лишь на юго-западе клубились пепельные облака.

Дождь кончился.

16. Разговор Никиты Позднякова с отцом

Пётр Васильевич Поздняков заглянул в раскрытый улей. Когда пчёлы начинали недовольно гудеть и пытались взлететь, он обкуривал их едким синим дымом. Дымокур попискивал, как гармошка. Пчёлы сразу становились смирными и вяло ползали по рамке. Пётр Васильевич отсаживал вторую пчелиную матку в новый улей. В одном улье две взрослые матки не могут жить.

Никита стоял в стороне и наблюдал за действиями отца. Он пчёл не боялся, тем более что после заката солнца они вялые и неохотно покидают улей. Пётр Васильевич опустил на лицо сетку; музыкальный дымокур попыхивал в его руках дымком. Никита увидел её — царицу пчёл — длинную, пучеглазую и величественную. Отец осторожно подхватил матку маленьким сачком и быстро пересадил в новый улей. Пчёлы с суматошным гулом облепили рамку, стенки. Из-за их шевелящихся мохнатых тел матки стало не видно.

Когда всё было закончено, отец стащил с головы предохранительную сетку, отложил дымокур. Двумя пальцами осторожно снял с головы запутавшуюся в волосах пчелу и посадил в леток нового деревянного улья. От сетки на лбу осталась полоска. Поздняков-старший присел на низенькую скамейку, на которой любил вечером, повозившись с пчёлами, покурить. Ласточки уже угомонились, спрятались в гнёзда, а стрижи всё ещё чертят розовое закатное небо над пожарной вышкой.

Скамейка была коротенькая, только для одного, и Никита уселся на осиновый чурбак, на котором отец сколачивал улей. Отец закурил.

— Давай выкладывай, чего там у тебя? — спросил он.

— Я тоже хотел стать лесорубом, как и ты… — задумчиво сказал Никита.

— А теперь?

Отец и сын всегда говорили друг другу правду. Никита очень уважал своего отца и почти не имел от него секретов.

— Теперь я не хочу быть лесорубом, — твёрдо ответил он.

Отец отвернулся и, нагнувшись, посмотрел в щель нового улья. Потом приложил ухо к дощатой крыше.

— Гудят, — улыбнулся он. — Устраиваются… — Может, завтра покрасишь улей?

— Завтра с утра мы идём на старые делянки жечь сучья, которые вы оставили…

— Что ж, дело хорошее, — сказал отец.

— В далёкой древности, когда лесов на планете было куда больше, люди и то сохраняли их, оберегали. На Мадагаскаре триста лет назад человеку, который срубил дерево в лесу, на этом же пне отсекали голову… А потом люди повсюду стали истреблять лес. И теперь на земле осталось меньше половины прежних лесов. И вырубили их за каких-то двести лет!

— С Храмовниковым беседовал? — улыбнулся отец.

— Папа, если человек вырубит леса, ни животные, ни люди не смогут жить на земле!

— Никто не собирается вырубать весь лес под корень.

— Оказывается, каждый человек в наше время за всю свою жизнь только на себя расходует рощу из трёхсот деревьев… А ты… ну, только один наш леспромхоз, свалил миллионы деревьев! А теперь ещё расплодились эти смолёвки, дуплянки, жуки-вредители… Святослав Иванович говорит, что, если немедленно не уничтожить их, они больше леса изведут, чем сто леспромхозов, вместе взятых!

— Профессор умный человек, и очень хорошо, что он обнаружил древесных паразитов. Действительно, многие деревья начали сохнуть… А мы, сын, рубим не всякий лес. Нам лесничество отводит специальные делянки. Мы валим деревья, которые через несколько лет придут в негодность. Деревья хотя и по многу лет живут, но тоже не вечны…

— Лесорубы каждое дерево ощупают, прежде чем спилить?

— Ну, не совсем так, — усмехнулся отец. — Никто на ощупь и не определит, сколько лет дереву… Пильщики валят лес на всей делянке, а забота лесхоза потом на этом месте посадить молодняк. Может, это и не совсем правильно, что мы прорубаемся вперёд не оглядываясь, но у нас такая задача.