– Да-а, - протянул поднявшийся генерал, - видимо неспроста, вот так, среди ночи.

Жуков пожал плечами и, развернувшись, сказал уходя:

– А хоть бы и так, то что с этого, - и шагнул за дверь навстречу весеннему бездорожью.

Возле палатки дежурил его застарелый Зис и, растолкав шофера, спавшего прямо за баранкой, маршал строго приказал:

– На взлетную полосу.

– Есть, - тревожно ответил солдат, заводя машину и почти сходу бросая ее в лужи.

Машину заносило в той извечно убаюканной грязи, и это отчасти мешало думать Главнокомандующему.

Он то и дело стукался головой о стекло, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме прифронтовой дороги, и серчал на водителя:

– Да, потише ты едь, голову разобью.

– Тише нельзя, товарищ Маршал Советского Союза, - отвечал тот, - застрянем, а помочь некому. Ночь на дворе.

– Сам знаю, - зло отозвался Жуков, но уже не оседал водителя, понимая, что тот прав.

– Наконец, та обширная часть заезженной и разбитой копытами лошадей дороги закончилась, и машина немного успокоилась, вырвавшись на какое-то поле.

Только иногда чувствовалось как ее заносило, и она юзом сползала с накатанного ранее пути.

Впереди чуть-чуть смутно горели небольшие огоньки. То были опознавательные знаки аэродрома.

Самолеты сейчас уходили на задание ежедневно, ежечасно и даже поминутно.

Этого требовала обстановка, сложившаяся на фронте.

Этого же требовал и сам Верховный, понимая как велико значение такого подхода к делу. А то, что война сейчас для всех стала именно делом, уже никто не сомневался.

С ней свыклись и ходили на задание так же, как и на работу. А чудом уцелевшие, радовались своему возвращению и готовились снова в поход.

Смерти не было. Она не существовала в головах тех, кто воевал. К ней привыкли.

Привыкли так же, как можно привыкнуть ко сну, одеялу с подушкой, жене под боком и т.д.

Но все же боль иногда одолевала людские сердца, и некоторые срывались.

Кто бросал самолет в бездну темной ночи или в какой уходящий состав, кто бросался на амбразуру, так и не разобравшись до конца в себе самом и остальных, а кто просто ругался безбожно матом и стрелял во все стороны, невзирая ни на что, пока не кончатся патроны или кто-то, даже из своих, его не осадит.

Такая была обычная жизнь на войне и такой ее видели все фронтовики. За бога забыли здесь. Он никому не был нужен. Сейчас богом для них была артиллерия, а матерью - пехота, и война шла своим чередом, как усталый и закоренелый тяжелый чей-то труд.

Здесь были все: и стар, и млад, и юн, и опытен в делах, были жены, дети, отцы и даже деды.

За годы этой затянувшейся войны Жуков успел повидать многое.

Встречал даже своих давно забытых земляков, которые его так же, как и он, совсем не помнили.

В такие минуты Жуков вспоминал свою маленькую деревушку, дом над рекой и своих рано поседевших мать с отцом. Чем он мог помочь им тогда, в годы тяжелого крестьянского труда, который до сих пор оставался таким, каким был извечно.

Он посылал им деньги, но вряд ли они им понадобились бы в той захолустной русской деревушке, где не было даже обычного сельпо или чего-то вроде этого.

Скорее это была всего лишь та борозда, которую он как сын должен был соблюсти для приличия и во благо. Они дали ему жизнь и родили на свет божий, а он должен им помогать и кормить до конца дней.

Но что-то в этой вечно трепещущей цепи сорвалось или поломалось. Жуков не испытывал той искренней тяготы к дому, как это понимают другие.

Нет. Он любил их и любил сильно, как сын может любить свою единственную мать. Но этого было мало для всестороннего его понимания мира. Того, в котором он жил тогда и уже сейчас. Добившись славы в своем кругу, он неизменно мысленно переносился в ту далекую деревню к своим родным и в душе общался с ними.

Но дальше этого не шло.

Машину тряхнуло, и Жуков больно стукнулся лбом о стекло, но выругаться все же не успел. Раздался взрыв, и где-то совсем рядом земля озарилась ярким светом.

– Вот черт, - ругнулся вслух Главнокомандующий, - даже ночью покоя не дают. Что-то в их графике сломалось.

Шофер что-то буркнул в ответ, но за грохотом взрывов, раздававшихся то здесь, то там, Жуков уже ничего не слышал.

Он хотел лишь одного. Побыстрее добраться до взлетки и оказаться на борту самолета.