И вовсе не от страха взрывов, а от того, что там в Москве, его ждал тот, от чьих указов зависела судьба многих и многих, в том числе, и его самого.

Карта была у него в сумке и нужно поскорее показать ее Верховному, дабы он сам лично убедился в обстановке, сложившейся на фронтах.

Наконец, пробравшись сквозь какие-то, наспех сооруженные заграждения, машина влетела на взлетную полосу и порулила к штабному домику.

Навстречу выбежал какой-то дежуривший офицер и принялся докладывать, но Жуков резким взмахом руки остановил его и зашел в здание.

В комнате было душно и накурено, отчего в горле аж запершило.

Все присутствующие встали, а командир полка доложил.

Жуков снова перебил доклад рукой и сказал:

– Где летчик и самолет?

– Там, на взлетке, - отвечал быстро тот, одевая на голову фуражку, как бы предлагая самого себя в проводники.

– Не надо, - остановил снова Главнокомандующий, - сам найду, - продолжил он и шагнул из комнаты на улицу, на пороге чуть не столкнувшись со своим водителем.

– Ты чего здесь толкаешься?
– строго спросил маршал.

– Я хотел узнать, - начал оправдываться солдат, -где ждать.

– Жди здесь, через день буду, - кратко ответил тот, ускоряя свой шаг и направляясь к одиноко рокотавшему над полем самолету.

– Есть, - ответил повеселевший почему-то шофер, отходя к своему автомобилю.

Жуков знал причину такой радости. Находясь здесь, среди других солдат, он мог по праву считать себя героем, так как возил "самого..!", которого в ту пору считали, действительно, чуть ли не за главного в государстве.

Даже наркому обороны меньше уделялось значения, нежели ему. Оно и понятно: Жуков здесь, а нарком где-то там, за двумя стенами, в подземных галереях Кремля.

А как известно, всем ближе то, что рядом. Потому, его любили и уважали, невзирая на все его выходки и даже изредка частичное чванство.

Жуков подошел вплотную к самолету и постучал кулаком по крылу.

Летчик не прореагировал. Тогда он влез на него и заорал, что есть силы, преодолевая шум вращающихся винтов.

– Эй, ты что, оглох там, что ли?
– и снова постучал, но теперь уже по кабине.

Пилот, очевидно, услышал и, отодвинув внутреннюю часть колпака, попытался вылезть из кабины.

– Сиди, - закричал маршал и принялся открывать заднее место штурмана.

Летчик все ж вылез из кабины и помог ему в этом.

Главнокомандующий занял свое место и, строго указав на северо-восток, произнес:

– В Москву.

– Есть, - ответил летчик, прикладывая руку к своему шлему и бросаясь к рукояти штурвала.

Спустя минуту самолет уже выруливал на взлетную полосу, а еще минут через пять он спокойно летел в облаках, оставляя за собой пелену ярко-белых вспышек и густые тучи сизого дыма, кружившегося над весенним полем аэродрома.

Маршал сидел в кабине и молча созерцал всю эту картину. Он не любил летать вот так, сидя запертым где-то сзади, но что поделать, когда этого требовало время.

И сейчас маршал мечтал о том, как бы скорее ему преодолеть все те километры и оказаться снова на земле.

В воздухе он чувствовал себя несколько раздавленным и беспомощным, нежели в какой другой обстановке. Даже на корабле ему было лучше. Но делать нечего, приходилоcь терпеть и все преодолевать, невзирая на тяготы и лишения.

В то же время чувство полета придавало его уму новую свежесть, и он за время таких путешествий мог спокойно обнаружить в себе что-то новое или обдумать какое предложение, сделанное кем-либо накануне или непосредственно перед взлетом.

Так было и сейчас.

Не успел самолет уйти дальше от тех злополучных разрывов, как его мысли заработали и начали прощупывать холодную подступь какого-то утреннего вездесущего зла.

Вначале Жукову показалось, что его вызов в Москву просто прихоть Верховного или желание увидеть лично и толком узнать обстановку, но сейчас, попытавшись восстановить в памяти детали одного ранее состоявшегося разговора, маршал вдруг подумал, что такое желание возникло не случайно.