Хватит. Это пустое. Я включила сухой душ, мгновенно под ним высохла и, одевшись в высушенную же форму и прихватив с собой берцы, вышла из душевой в полутёмный отсек.

Кирилл, видимо, прилёг отдохнуть — и заснул, как был — в брюках и в пиджаке — почему-то на голое тело. Рубашка, что ли, не успела высохнуть — так он торопился уступить мне душ? Но лежал на койке — спиной к стене, как будто собирался прыгать немедленно, разбуди его кто-нибудь по тревоге. Я осторожно подошла к нему и присела перед койкой, разглядывая его напряжённое даже во сне лицо. Похудел очень сильно. А может, просто щетина проступила, поэтому кажется…

Рассмотреть не успела. Он открыл глаза, свесил с койки руку и погладил меня по плечу, замерев горячими пальцами на шее. Я потёрлась щекой о его запястье, оставила в стороне берцы и встала. Он снова прижался спиной к стене, не говоря ни слова, но оставляя мне место рядом. Прямо в форме — на борту прохладно — я прилегла рядом, спиной к его животу. Он положил на меня руку, чтобы переплести пальцы с моими. Фиг с ним, с его одеждой, вроде пиджак не очень влажный… Надо ловить все мгновения покоя, которые даёт нам судьба.

И мы уснули.

Чёрные подвалы, бег по кругу, с повторяющимися помещениями, которые легко отличить друг от друга, потому что в каждом — один из боевиков Эрика…

Я открыла глаза, чувствуя, что полыхаю от жара мужчины, к которому крепко прижата. В первую очередь дезориентация во времени и пространстве. Где я? С кем? Какое сейчас время суток?.. Начала приходить в себя. Я с Кириллом. Это он обнимает меня так, будто боится, как бы не упала. Или не сбежала. Ну, последнего точно не дождётся. Сколько же, интересно, времени, мы успели проспать, если я голодная, как сто чертей? И… Спит ли ещё Кирилл? Судя по тому, что его рука сильно напряжена — спит.

Попробовала подвигаться. А вдруг проснётся?

Кожу выше плеча слегка процарапало жёсткой тканью его пиджака. Ну да… Он же в костюме изображал будущего губернатора, поэтому в пиджаке. Другое дело: едва включив все приборы и машины катера, Эрик немедленно подал во все отсеки тепло. Кирилл знал, что будет теплей, чем в первые минуты на борту. Почему же он не остался в рубахе? Я осторожно чуть не выплыла из-под его обнимающей руки. Почему-то очень важным стало разыскать его рубаху. Идея фикс…

Нашла. Если это, конечно, рубаха. Стоя ближе к встроенному столу-полке, рядом с корзиной-утилизатором, я недоумённо рассматривала маслянистые чёрные клочья и пыталась понять, что же это. Когда дошло, Кирилл пошевелился на койке.

— Привет…

— Привет. Что это?

— Рубашка. Была.

— Ты полез в комнату без пиджака?

— Угу.

— А почему ничего не сказал?

— Боль перетерпеть можно, а спать хотелось очень сильно.

Мне-то больше всего хотелось поесть. Но этот упрямый… Пришлось достать аптечку, заставить его раздеться полностью и залепить всем, чем можно. В третий кабинет, пока я вытаскивала четверых, он влез вместе с Эриком. Только тот-то в форме, а Кириллу не очень свободный пиджак мешал в движении, он его и снял. И обгорел. Обихаживая его и с трудом удерживаясь от ругани: на старые ожоги от взрыва наложились свежие от пожара! — я пыталась понять, почему ему так уж сильно хотелось спать. Не сразу поняла. Но представила картинку: он там, в кабинете, где в любой момент за ним могут прийти, и он здесь — на катере, среди доброжелательно настроенных к нему людей и в безопасности…

Он и заснул, предварительно, чтобы меня не пугать, приглушив свет в отсеке, чтобы я не разглядела — что с ним, а перед тем попытавшись припрятать остатки сгоревшей рубахи. Не учёл, что большинство приборов начинает работать, только когда катер выходит в космос. И утилизатор не уничтожил лохмотья. Легко нашла.

И вот теперь Кирилл сидит передо мной, ворчит, что не любит лечиться, втягивает воздух сквозь зубы, едва я задеваю болезненные места на его теле, а мне хочется врезать по его телу ладонью так, чтобы был слышен звончайший шлепок! И фиг, что ладонь попадёт по вздутым волдырям или уже по лопнувшим, которые мокнут (брр, самой жутко стало, как представила!)… Упрямый… И как мне с ним жить?

Словно кто-то хихикнул в ответ: а ему с тобой?

Осталось лишь намазать ему спину, когда он снова заворчал, как отвратительно пахнет мазь, которую я накладываю на его ожоги. Еле сдерживая смех и одновременно внутреннее содрогание при виде болезненных пятен, я сказала:

— Кирилл, ты слишком рано начал ворчать! Я ведь тебе ещё кое-что внутривенно сейчас буду вводить. Вот тогда и поворчишь.

Он замолчал, вздохнув. Я стояла сбоку, обрабатывая ему спину. Обе руки заняты — тюбиком и лопаточкой для размазывания. Сначала я решила, что он замолчал из-за моего укоризненного замечания. Заглянула ему в лицо. Несколько секунд он смотрел мне в глаза, затем его глаза опустились — на мои губы. Потом он отвернулся. Так. Не поняла. Что с ним? Может, замёрз? Быстро закончила с его спиной, нашла в коридоре шкафчик с формой для экипажа, принесла ему один и помогла одеться.

Когда разорвала упаковку с ампулами для инъекций, он остановил меня, встревоженно схватив за руку:

— Это что?

— Что-то вроде витаминов для быстрого заживления кожи.

— Это так обязательно?

— Обязательно. Я вообще не представляю, как ты лежишь на этих ожогах. Как ты носишь хоть что-то прилегающее к коже. И как мне тебя обнимать.

Руку отпустил, как опустил и свою голову — с прорвавшейся на губах улыбкой.

Ещё бы при его мнительности я сказала, что это обезболивающее! И только потом подумала: а если вот именно это — уже не мнительность? И сразу почему-то вспомнилось, как мы сидели в простенках административного здания, а Хантер шёл по подвальным переходам, предварительно загазовывая своё отступление. А до этого? Может, когда Кирилла начали шантажировать братом, ему тоже вводили какие-нибудь препараты?