– А почему оно не сгорело? – задумался я.

– А разве мироздания горят, – засмеялась тень.

– Что ж, следовательно, и Сатана вечен, – почему-то обрадовался я.

– Экий ты, богохульник! – крикнул вдруг взявшийся неизвестно откуда Бейс.

На нем был разорван пиджак и волосы на голове свисали спутанным узлом.

– Глупо уйти на время, а забыться навеки, – заметил я и по дружески обнял Бейса. Всякий раз, когда мы обнимались с Бейсом, мы обнаруживали, что Сатана жив. Как всегда, мы должны были говорит о том, что нас загоняло в очередное беспамятство.

– Отчего наша радость бессмысленна?!

От этого вопроса даже блудница, ставшая моей тенью, заплыла глубоко в мои черные еврейские зрачки.

– Если еврей пьет, значит, он не еврей, следовательно, он – русский, – вставил почему-то возбуждающийся от собственного голоса Бейс.

Сквозь волненья мятущейся плоти есть ужас пропасть всем в Ничто…

– Страшно, Бейс, видеть все и проходить мимо, так и жизнь пройдет мимо.

Мне Бейс повторял эти чаши сквозь зубы и водку на ухо.

Я плакал как будто влюбленный, теряясь в безумной вершине своего порожденного века.

– Почему вы меня не замечаете? – вздохнула невольно девушка.

– Мы боимся, что ты обманешь и ослепишь нас, – поглядел на нее как-то смутно чуть притихший Бейс.

– Глупости, – сказала девушка, – вы сами собой обманете себя. Лучше идите за мной и отдавайте мне только самые красивые и возвышенные мысли.

– И чем же все это закончится? – возмутился жаждущий выпить Бейс.

– Просто вы будете чище, лучше и добрее.

– Чепуха, – проворчал Бейс, – в нашей жизни есть только один позор, и этот позор – мы сами.

– Пойдем, мой друг, – схватил меня Бейс за руку, – и оставь эту пионерку мечтать о светлом будущем.

– В таком случае я тоже хочу напиться! – воскликнула она и обняла нас самым странным образом.

– И почему я все свои естественные желания удовлетворяю противоестественным путем, – задумался по дороге Бейс, когда я и девушка смеялись над его истерзанным видом.

Самое страшное, что притягивает меня к Бейсу – это не кровь, не дружба, а отсутствие защитной маски на лице.

Я смеюсь с девушкой и чувствую, что фальшиво, и есть только один человек – Бейс, который видит это.

Он молчит, и поэтому воскресает во мне тревожное чувство самообмана. Я так боюсь умереть и не сказать правды, какая бы она ни была.

Ведь она, правда, сидит во мне, и я только боюсь ее вытащить всем напоказ.

И все же главное внутреннее ощущение, которое создает во мне Бейс – это ощущение пустоты.

Он слишком часто говорит правду, а поэтому он пуст внутри.

– Интересно, из вас никто не хочет жениться? – прервала мои раздумья девушка.

– А зачем? – удивился Бейс. – Только лишь для того, чтобы поработить себя чужой плотью?

– Какая у вас, однако, болезненная и слабая фантазия, – вздохнула девушка…

– Какая есть, – изменился в лице Бейс, – у меня везде темнота и тревога.

– Это потому, что вы одиноки, – еще глубже вздохнула девушка.

– Везде, куда ни гляну на отчизну, смердит одна безумная чума…

– Это стихи? – заинтересовалась девушка.

– Нет, это просто мысли, – махнул рукой понурый Бейс.

Наш долг приближался как наваждение…

Как превозмогая тоску, пить и вешаться на шею всякому или одной и той же, а спустя лишь мгновенье вдруг осознать, что ты – продолжение сна.

Это будет думать о тебе, если ты, выставляя себя напоказ, вдруг теряешь смысл и вымолвить слова не можешь, в котором давным-давно застыла немая Вечность…

Музыка включена, поток безудержной водки несется в открытую пасть…

Шатаясь меж тел возбужденных снова, я боль замечаю в каждом желтеющем снимке…

Где-то обрывки кроватей вдоль истерзанных женщин свое имя находят.

Где-то люди как буквы страшно все одиноки и вместе какое-то слово без конца мне произносят…

Шум. Пустота. Грязь Вселенной. Бульканье черной клоаки.

Писк мышей, вой кошачий, дальше чуть слышные звуки. Бедра, лежащие в камне, Ленина лоб отверзают. Глупо таится Всевышний.

Закон безысходной тоски – выпить и просто забыться.

Вождя – вспоминая – про детство, в темный рай провожая.

Жужжание мух возле кучки, наложенной мне добрым дядей.