Я помню, еще дитятей носил его профиль на сердце.

Сараи. Подвалы и Ямы, как много их в нашей отчизне, в них спят изможденные бомжи, любители прошлого века, разбросанных старых портфелей, бумаг, на которых имя само собой исчезло, ушло в улетающий ветер.

Мне Бейс повторял эти чащи сквозь зубы и водку на ухо.

Я плакал, как будто влюбленный, теряясь в безумной вершине мной порожденного века.

Бейс, мой лунатик, калека, коллега по мусорным ведрам, по бедрам и ягодицам, когда в беспределье тащиться грустно и тянутся лица змею подобной отраве.

В безусых устах младенца жуткая область познаний, где всякий камушек гранью страсти людей отражает в узорах простертых ладоней, пальцев, наметивших вход члену живых академий, истину зарывших в компосте или в каком-то наросте давно отшумевшего мозга.

Как же это не просто – слушать тоскливого Бейса.

Теперь все по очереди стерегли меня, чтобы я не убежал куда-нибудь, успокаивать свою неуемную совесть.

Любезный Соловейчик хранил меня от скорби громкими призывами отдыхать и веселиться…

Гостеприимная Александра раздевалась для меня и вытягивала тело, словно гусеница.

Гроза хлопала в ладоши и подбрасывала надо мной одного за другим иностранцев.

Любезная Пищуха читает нараспев головокружительного Овидия, а случайная странница Дань целует меня куда попало, сощуривая сладострастные глазки и нервно пожимая окончания моих дрожащих пальчиков.

И лишь один Бейс невозмутимо ощупывает свой огромный нос и при этом нравоучительно советует всем презирать себя.

Ужасно глупо чувствовать себя поврежденным в уме. Глаза Бейса, словно окна, отражают свет, и все мучительно растворяется в нем. Лань все еще пытается продлить со мной удовольствие и хватает меня за самые неожиданные места подозрительного тела.

Тело постепенно зовет иметь себя в ней.

В этом месте я должен немного остановиться, чтобы прислушаться к разуму.

Все больны возможностью что-то иметь. Но для чего? И в желудке, и в голове, и в чреслах, и в Космосе голосит одна и та же возвышено-низменная жажда…

Какая трудная задача – прожечь себя насквозь, увидеть свое ничтожество и тут же плюнуть на все, уплывая в звезды единственного царства. Бейс незаметно делает мне знаки, и мы исчезаем.

В каком бы каземате ты не жил, всегда полезно иметь свой угол – место – пространство – пустоту: мы с Бейсом имели совершенно отдельную яму, куда сваливались, уединиться и побыть с собой.

Из ямы хорошо глядеть на небо и думать о вечном… В любой пьяной праздности, где светится мысль, мы с Бейсом осторожно вытаскиваем из себя постороннюю глупость и начинаем выбирать из тьмы носящихся в воздухе идей какую-то одну, все время убегающую в Непознаваемое.

– Избавь меня Бог все таки ухватить эту идею, – говорит мне чрезвычайно задумчивый Бейс.

– Почему? – удивляюсь я.

– Потому что в открытии всегда спрятан конец нашего начала…

Бейс нахально отнимает у меня мою мысль и так же нахально кормит ею меня. Худо знать Бейса со всех сторон, ведь он если и обманывает меня, то с достоинством, а чертыхается исключительно по случаю, увеличивая длину и без того вытянутого языка.

Мое прошлое опять бессмысленно лепечет себя.

Я знал одного доброго человека, который все время представлял себя злодеем, чтобы никому не нравиться. Еще у него была лютая неприязнь к людям, которые имели несчастье хвалить себя.

И как я нашел свое сходство с ним.

Лучший свидетель тому – Бейс, правда – он много поддавал в то время, но это не лишило его памяти.

Если в нем что-то испортилось, то это легко исправить…

Вообще, самое трудное – показывать себя, играя роль какого-то свихнувшегося мистика, но еще безобразнее выражать свое отсутствующее мнение, хотя что может быть лучше, чем отсутствовать здесь…

Жизнь не должна быть собой, как Бейс моим прошлым, Любовь – жалостью, поступок – принципом, и так далее.

Ее звали Нина, и она созидала мое несчастие.

Бейс был ее ухажером и я с ним дрался в любой самонадеянной форме, вымучивая смех невидимых приведений. Иногда мы где-нибудь закрывались одни, и Нина обнажалась, размахивая собой.

Глоток водки, поцелуй и ты – ничто. Гигантский смысл животных побуждений. Вовсю метет ХХ век…

Какой же все же жалкий человек придавлен голым телом к телу.

О, Бейс! Прекрасный мечтатель, красота Нины губит нас одинаково.

Властно разжигая страсть… Толпы… Полночь неведения в подозрительной темноте… Как строгий любовник, я тщетно пытаюсь отогнать тебя.

Развращенная Нина нежна как мотылек.

– Для обоих места хватит, – говорят ее глаза, но сам язык покорен только единственному числу…

Не отсюда ли твое пьянство, Бейс? Не отсюда ли мое желание отсутствовать?

Нина – некая яма, где от могучих фаллосов висят обрывки смутных изваяний.