Точно также вызывает удивление тот факт, что почти всех убийц Аррава ведет за руку, в то время как воры и насильники идут за ним послушно сами. В контексте Небытия любые обрядовые жесты и поведение Арравы служат находкой для дальнейшего исследования Цикенбаума, – он составляет таблицы вроде восточных танг, где с помощью китайских и древних египетских иероглифов находит настоящее, т. е. подлинное положение Арравы сразу в нескольких точках…

Это говорит о бесконечной раздвоенности странного образа Арравы и о его извечном стремлении отдавать часть себя в метафизическую собственность людям, которые равно бесправны перед его метафизической Истиной…

Он говорит им, но они не слышат его, завороженные его загадочной реальностью, в которой корень его возникновения – это их собственный грех…

Трудно понять, как Аррава может среди множества людей находить только тех необходимых ему грешников и указывать им один путь туда, – через Самоубийство…

И еще возникает попутно один закономерный вопрос: Как он может отделить случайное от бессознательного, а людей от грешников?!

Цикенбаум пытается найти ключ к очевидности спасения некоторых людей самим Арравой, так как он иногда взяв на себя обязанность довести их до определенной и назначенной им цели, вдруг бросает их на полпути, что в общем-то и помогло донести до нас сам образ Арравы…

Люди оставшиеся в живых и уже испытавшие ужас перевоплощения в собственные тени, шли за ним вроде бы в полном сознании и полностью готовые на Смерть…

Однако, в самую последнюю минуту Аррава их бросал, мгновенно исчезая в свои потусторонние миры…

Здесь очень ясно прослеживается инвариантность его поступков, – ибо в одних случая Аррава является несколько раз одному и тому же человеку, добиваясь конечного результата постепенно, т. е через осознанную казнь субъекта собой, в других случаях он вообще может возникнуть лишь раз и больше никогда появляться, оставляя человека наедине со своими тревожными раздумьями до самой смерти.

Еще возникает тоже что вроде вопроса и ответа: А не достигает ли таким путем Аррава очищения этого человека через свое же возникновение и последующее за этим исчезновение во Вселенной, но при этом оставаясь конкретной таинственной тенью в его разуме…

Ведь след Арравы уже потом остается на всю жизнь, и убийцу преследует страх нового возникновения Арравы всю оставшуюся жизнь…

Может поэтому многие видевшие Арраву, закончивают свою жизнь в психиатрических клиниках?!…

Однажды Цикенбаум беседовал с женщиной, убившей своего мужа и выяснил, что Аррава приходил к ней два раза и больше никогда не появлялся, и она прожила после этого двадцать лет…

Для чего тогда он оставил ей эти годы на земле, уж не для того ли, чтобы она еще раз пережила то же самое и очистилась до конца?! О чем это говорит?! – спрашивает меня Цикенбаум, – О том, что Арррава пробуждает-включает своим возникновением механизм самоочищенвя человека собой, а если такого механизма нет или Аррава его включить не может, то он подводит человека к этому же другим путем через его собственную Смерть…

«Следовательно, на земле есть такие пути самореализации, – говорит Цикенбаум, – которые приводят нас к познанию самих себя через потусторонние существа и их образы, и поэтому Аррава будет существовать всегда, пока живо человечество, ибо всегда пока живо человечество, будут совершаться убийства и другие злодеяния, обозначенные христианством как грехи…»

Р. S. Я еще долго думаю об Арраве, спрашивал себя: ну, как могли в разное время и в самых разных точках земли найти его, пусть даже и в ночной темноте и в собственных болезнях самые разные люди… Цикенбаум-то знает, поэтому все время молчит и улыбается…

Ненастной пасхой вошел в мои глаза деньт и множество смертных потянулось на кладбище, и среди них один, ищущий в лице испытаний, был принят в душу мою, и глядел я из него студеным оком на грешное чрево, умащенное земной грязью человеческого стада…

Тела перекатывались и тонули в кладбищенских воротах между гнилыми корягами и чавканьем грязи под торопливыми ногнами, подчеркивая равнодушную оторопь жалких созданий при скорбном виде истосковавшейся по ним мысли о всеобщем грехе и умирании…

И был мой человек снесен человеческой рекой в убогую клеть когда-то родившей его матери, и смотрел он куда-то мимо, и часто прикладывался к бутылке водки словно к ее сосцу, и хлюпал охрипшей гортанью над безмолвным холмиком уже давно съеденного червями праха…

– Прости, – шептал ее сын, – слишком поздно ты смирила мою гордыню… Да, не будет мне никогда прощения за обиды нанесенные мною тебе…

Никто не спасет меня от брани моей разбившей твое бедное сердце и унесшей тебя от меня…