– Простите. Он очень любопытен, – извинилась она. – Мой муж примет вас, мефрау. Пожалуйста, идите за мной.

Все еще потрясенная краткой встречей с внуком, Сантэн не была готова к дополнительному потрясению от встречи лицом к лицу с сыном. Он стоял за столом, заваленным документами, и глядел на нее своим обескураживающим желтым взглядом.

– Не могу сказать вам «добро пожаловать в наш дом», миссис Малкомс. – Он говорил по-английски. – Вы кровный враг моей семьи и мой.

– Это неправда.

Сантэн задыхалась, отчаянно стараясь взять себя в руки.

Он презрительно отмахнулся от ее слов.

– Вы ограбили и обманули моего отца, вы искалечили его, и из-за вас он половину жизни провел в тюрьме. Если бы вы видели его сейчас, старого, сломленного, вы не пришли бы просить меня об одолжении.

– Вы уверены, что я пришла просить об одолжении? – спросила Сантэн, и он горько рассмеялся.

– А зачем же? Вы преследовали меня… с того самого дня, как я впервые увидел вас в зале, где судили моего отца. Я видел, что вы следите за мной, идете за мной, выслеживаете меня, как голодная львица. Я знаю, вы хотите уничтожить меня, как уничтожили моего отца.

– Нет! – Сантэн отчаянно покачала головой, но он безжалостно продолжал:

– И теперь вы посмели прийти ко мне и просить об одолжении. Я знаю, чего вы хотите.

Он открыл ящик стола и достал из него папку. Раскрыл ее и позволил документам из нее упасть на стол. Сантэн узнала среди них свое французское свидетельство о рождении и вырезки из старых газет.

– Прочесть их вам, или прочтете сами? Какое еще мне нужно доказательство, чтобы показать миру: вы шлюха, а ваш сын ублюдок? – спросил он, и Сантэн передернуло от этих слов.

– Вы очень постарались, – негромко сказала она.

– Да, – согласился он. – Очень. У меня все доказательства…

– Нет, – возразила она, – не все. Вы знаете об одном моем незаконном сыне, но есть еще один ублюдок. Я расскажу вам о своем втором незаконнорожденном сыне.

Впервые Манфред потерял уверенность и глядел на нее, словно лишившись дара речи. Потом покачал головой.

– Вы бесстыдны до крайности, – удивленно сказал он. – Хвастаете своими грехами перед всем миром.

– Не перед всем миром, – сказала она. – Только перед человеком, которого это больше всего касается. Только перед вами, Манфред Деларей.

– Не понимаю.

– Тогда я объясню, почему следила за вами… выслеживала, как голодная львица, по вашим словам. Львица выслеживала не добычу, она шла за своим детенышем. Видишь ли, Манфред, ты мой второй сын. Я родила тебя в пустыне, и Лотар унес тебя, прежде чем я увидела твое лицо. Ты мой сын, и Шаса твой сводный брат. Если он ублюдок, то ты тоже. Если ты этими сведениями уничтожишь его, то уничтожишь и себя.

– Я вам не верю! – Он отшатнулся от нее. – Ложь! Это все ложь! Моя мать была немкой из благородной семьи. У меня есть ее фотография. Вот она! Там, на стене!

Сантэн взглянула.

– Да, это жена Лотара, – согласилась она. – Она умерла почти за два года до твоего рождения.

– Это неправда! Не может быть…

– Спроси отца, Манфред, – тихо ответила она. – Поезжай в Виндхук. Там есть документ с датой смерти этой женщины.

Он понял, что это правда, рухнул на стул и закрыл лицо руками.

– Если вы моя мать, почему я вас так ненавижу?

Она подошла и остановилась над ним.

– Не так сильно, как я ненавидела себя за то, что отказалась от тебя и бросила.

Она наклонилась и поцеловала его в голову.

– Если бы только… – прошептала она. – Но сейчас уже слишком поздно. Ты правильно сказал: мы враги, и нас разделяет пропасть шириной в океан. Никто из нас не может ее преодолеть, но во мне нет ненависти к тебе, Манфред, сын мой. И никогда не было.

Она оставила его сидеть без сил за столом и медленно вышла из комнаты.

*

В середине следующего дня ей позвонил Эндрю Дугган.

– Мой информатор отозвал свои утверждения, Сантэн. Он говорит, что документы – все документы, связанные с этим случаем, – сожжены. Мне кажется, кто-то надавил на него, Сантэн, но не могу догадаться, кто именно.

*

25 мая 1948 года, накануне выборов, Манфред обратился к большой толпе, собравшейся в помещении Голландской реформистской церкви в Стелленбосе. Все собравшиеся были надежными сторонниками Националистической партии. В зал не допустили ни одного представителя оппозиции – об этом позаботился Рольф Стандер со своим боевым взводом.

Однако когда Манфред встал, собираясь говорить, ему помешали это сделать. Все поднялись, и овация целых пять минут не давала ему сказать ни слова. Но когда она кончилась, все в полной тишине внимательно слушали, как он рисует перед ними картину будущего.