Доктор пришел, когда сердце старика уже не билось.

Через Грибью узнали, что в этот же день в семье Гюро произошло очень неприятное объяснение: дочь с зятем объявили о своем намерении расстаться с ним и поселиться в городе. Гюро ни за что не хотел лишиться присутствия горячо любимой дочери. Но напрасно старался он убедить их изменить свое решение. Сразу же после этой сцены, настояв на своем, они уехали, чтобы выбрать себе новое место жительства. Старик впал в отчаяние, которое привело к нервному срыву; это и послужило причиной его смерти.

Чтобы отдать последний долг покойному, но еще больше из уважения к Робинзонетте на похороны господина Гюро пришла большая часть жителей деревни; возможно, тем самым люди хотели выразить порицание его бездушной дочери.

Когда шесть дней спустя супруги снова появились в деревне, молодая женщина была поражена не столько неожиданной потерей отца, сколько мыслью, что он испустил свой последний вздох у этой маленькой плутовки, которой она все еще не могла простить бегство из их дома.

Впрочем, эта смерть, по-видимому, повлекла за собой множество изменений в супружеской жизни молодой четы. Согласия, с которым муж и жена действовали против отца, теперь уже не существовало между ними. Сначала молодой хозяин отлучался на короткое время, потом он стал все чаще уходить из дому и отсутствовать все дольше и дольше; а поскольку он, как правило, брал с собой Грибью, то его супруга почти все время оставалась дома одна.

Она мучилась, беспокоилась, но была слишком горда, чтобы доверить кому-либо свои чувства. Правда, они и без того постепенно сделались очевидными для всех. Кроме того, Грибью первый разболтал все подробности. В один прекрасный день он явился в деревню, одетый в странную ливрею, которую носил с каким-то смешным самодовольством, и из его слов нетрудно было заключить, что зять господина Гюро вернулся к своей прежней жизни, в кружок подозрительных типов, среди которых он играл ведущую роль. Грибью пришел только затем, чтобы получить и доставить своему господину подпись жеманной барыни, как он теперь называл бывшую хозяйку.

Одним словом, легко можно было понять, что скопленные за долгие годы деньги, стоившие ростовщику столько усилий, хлопот и изобретательности, деньги, впитавшие слезы бедняков, очень скоро пойдут прахом.

С каждым днем ухудшались дела и усиливалась печаль молодой женщины.

Но при этом, в силу своего скверного характера, она была далека от мысли обратиться за советом и содействием к достойным людям; досадуя на все происходящее, она, напротив, обнаруживала еще больше упрямства и гордости. В одном только она, похоже, находила некоторое утешение – в страданиях других.

Само собой разумеется, что в таких обстоятельствах процветание Мари причиняло ей постоянную и мучительную досаду, тогда как добрая Робинзонетта при мысли о несчастье, постигшем ее бывшую госпожу, испытывала искреннее сожаление.

– Бедняжка! – говорила она. – Мне хотелось бы выразить ей мою благодарность за доброту, которую она вначале проявляла ко мне.

Прошло уже три зимы с тех пор, как Робинзонетта поселилась в Совиной башне. В один прекрасный день господин Мишо, который управлял имением одного из арендаторов господина Гризоля, владельца развалин, сообщил ей, что тот умер. Мари, когда услышала эту новость, прежде всего почувствовала искреннее сожаление о человеке, оказавшем ей столь важную услугу.

– Не дал ли он тебе понять, – спросил господин Мишо, – что он устроит дело так, чтобы ты могла быть совершенно спокойна?

– Да, – ответила Мари, – но он, должно быть, забыл об этом. Я ведь ему чужая, и, кроме того, я вполне понимаю, что он не хотел обидеть своих родственников.

– Это ничего не значит, – сказал фермер, – во всяком случае, нужно справиться об этом, и так как на днях мне надо быть в городе, то я все узнаю.

Господин Мишо выяснил следующее: покойный, наследниками которого должны стать четыре его племянника и племянницы, между которыми он при жизни не делал никаких различий, умер, не изменив никаким документом указанного в завещании порядка раздела своего недвижимого имущества. Нотариус, со своей стороны, заявил, что по просьбе наследников должна совершиться продажа имений, так как все они пожелали превратить наследство в деньги.

– Значит, башню тоже продадут? – спросила Мари.

– Без сомнения, как и все остальное, – ответил господин Мишо, а затем прибавил с многозначительной улыбкой: – Но это будет стоить не слишком дорого, и легко может найтись человек – и такого человека я хорошо знаю, – который купит башню, чтобы отдать ее тебе в аренду.

– Недорого, говорите вы? – повторила Мари, принимая вдруг озабоченный вид. – А за сколько, например, как вы думаете?

– Право, трудно определить; по правде сказать, ты изрядно повысила ее стоимость. Но конечно, камни… развалины… Ну, скажем, двести или триста франков, не больше…

– А если бы я дала эту цену, господин Мишо?

– Ты, девочка?.. Черт возьми, у тебя на руках уже такие огромные деньги?.. Ладно, ладно, я шучу. Ты права, это очень удачная мысль… Кроме того, знаешь, что случится, если ты предложишь за развалины двести франков?

– Что же?

– А то, что никому и в голову не придет поднять цену. О, я ручаюсь за это! Кому они нужны?

– Ну, а дальше что?

– Ты получишь это имение за самую низкую цену!.. Да, знаешь ли, это замечательная мысль!.. Только вот что: так как ты несовершеннолетняя, то тебя должен заменить опекун, которого тебе назначат. Но не беспокойся, мы все это устроим до продажи; она состоится не раньше, чем через два или три месяца. Одним словом, подумай об этом хорошенько.