– Подумаю, господин Мишо, обязательно подумаю.

Но она уже раньше так много мечтала об этом, что решение немедленно было принято. В следующее воскресенье, разговаривая с мамашей Бюрель, которая слышала от господина Мишо о ее плане и горячо одобряла его, Мари сказал ей:

– Мне нужна ваша помощь в этом деле.

– Тебе стоит сказать только одно слово, моя девочка, ты ведь прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь.

– Благодарю вас. Так как я еще несовершеннолетняя…

– О, господин Мишо уже сказал мне, что все устроит, – прервала ее вдова, – не беспокойся об этом.

– Да, но, по-моему, есть более удачный способ. Не могли ли бы вы купить развалины вместо меня?

– Что это тебе пришло в голову? – воскликнула матушка Бюрель. – Мне купить? Ведь тогда имение будет оформлено на мое имя.

– Да, но когда я достигну совершеннолетия, то вы мне его передадите.

– Но, дорогая моя, а если я умру раньше…

– Нет, вы не умрете, – с улыбкой ответила Мари, – да, впрочем, разве имение не перейдет тогда в руки Пьера? Неужели он захочет оставить себе мою собственность?

– Конечно, нет! – воскликнул Пьер, который присутствовал при этом разговоре. – Но ведь я тоже могу умереть!..

– А! – сказала Мари, с веселым смехом разводя руками. – Тогда я тоже могу умереть, и в таком случае буду очень рада оставить вам наследство, потому что вы – самые близкие мне люди!

– Но тогда, собственно, почему же ты говоришь обо всем этом? – серьезно спросил Пьер.

– Потому что вы сами заговорили о смерти. Итак, дело решено; не сопротивляйтесь. Я хочу, слышите вы, я так хочу!

В первый раз она говорила с ними таким тоном. Матушка Бюрель и Пьер поняли, что возражать бесполезно, и взяли на себя это поручение. Мари крепко поцеловала их в благодарность за услугу, которую они согласились ей оказать.

Теперь надо было только дождаться дня аукциона. Слух, что Робинзонетта рассчитывает приобрести развалины, в которых живет, быстро распространился. Все находили это совершенно естественным, и между жителями деревни было заключено негласное соглашение не повышать цену.

Мари уже заранее радовалась своему приобретению. Когда было объявлено, что продажа будет производиться девятнадцатого марта, в день святого Иосифа, она радостно воскликнула, сжимая руки матушки Бюрель:

– Как раз в день моего рождения!

В то время как Мари ожидала столь благоприятного поворота в своей жизни, по деревне ходили слухи о страшных неприятностях, которые сделали жизнь дочери господина Гюро невыносимой, и о расточительности ее мужа; все это рассказывали люди, жившие в городе. Мари часто говорила с состраданием:

– Боже мой! Почему одни плачут, тогда как другие благополучны? Ее горе причиняет мне страдание и, не знаю даже почему, омрачает мою радость.

Настало воскресенье девятнадцатого марта; из города прибыл нотариус со своим клерком, чтобы провести аукцион в доме старшины, где присутствовали участники и, конечно, любопытствующие.

Когда Мари, Пьер, мамаша Бюрель и господин Мишо, который непременно хотел присутствовать на торгах, показались в дверях, толпа раздалась, чтобы пропустить их, и приветствовала Робинзонетту сочувственным шепотом. Мари сияла от радости. Но вдруг ее улыбка погасла: она заметила в первом ряду дочь господина Гюро, выделявшуюся в толпе своим надменным видом.

– Она здесь! – сказала Мари, со страхом сжимая руку матушки Бюрель. – Чего она хочет?

– Не бойся, моя дорогая! – ответила вдова, хотя сама она уже начала опасаться неблагоприятного исхода дела.

Аукцион начался. Он производился с обычной медлительностью. Продавалось одиннадцать участков; Совиная башня, имевшая самую низкую стоимость, шла последней. Торги продолжались уже более часа, в течение которого Мари пребывала в каком-то лихорадочном страхе, тем более, что ее бывшая госпожа не повысила цену ни на одну долю.

Наконец дело дошло до одиннадцатого участка; госпожа маркиза пока еще оставалась совершенно равнодушной ко всему происходящему.

Назначили цену в сто франков. Клерк громко объявил эту сумму.

– Сто двадцать! – дрожащим голосом произнесла мамаша Бюрель.

Водворилась всеобщая тишина; все, за исключением маркизы, с беспокойством смотрели на догорающую свечу.

– Сто двадцать франков! – провозгласил клерк. – Кто больше? Сто двадцать франков! Кто больше?

– Дело, похоже, решенное! – заметил нотариус.