По утрам воскресений Ксения, Александра и маленький Адам собирались на базар за продуктами. Как правило, увязывалась с ними и Глашка. Выходили из дома обычно часов в девять, налегке, только с нитяными сетками, которые почти ничего не весили. До базара, по понятиям их небольшого города, было далеко – километра два. Полчаса ходу туда и почти час оттуда, нагруженные. В походах на базар гвоздем программы была Глафира Адамовна. Она умела торговаться лучше всех, конечно же, потому что при виде ее лукавой хорошенькой мордашки продавцы и продавщицы просто таяли, с их лиц будто смывало сонную одурь будничного стояния на одном месте и переминания с ноги на ногу. С появлением перед их товаром Глашки с ее непременным белым бантом в темно-русых волосах, с чистой мордашкой и сияющими синими глазками к немолодым мужчинам и женщинам за прилавком на несколько минут как бы возвращалось из небытия их собственное детство, и они пусть не осознаваемо, но очень остро чувствовали, что есть еще на этом свете кое-что поважней и повеселей их «купи-продай».

Многих торговцев овощами, фруктами, сыром, молоком, вяленой, соленой или свежей рыбой Глаша знала по именам, и те, конечно, тоже ее знали. Так что при виде маленькой покупательницы в торговых рядах то и дело слышалось:

– Коп якши!

– Вай, молодэц!

– Яка гарнэсенька!

– Здравствуй, деточка!

Город был многонациональный, и продавцы говорили кто как мог. Иногда Глафира зависала с кем-нибудь в разговоре, и старшим приходилось ждать.

– Глаша, – как-то в сердцах спросила мать, – ну о чем ты столько разговаривала?

– О чем, о чем? О покупателях, – солидно отвечала пятилетняя Глафира, и этот ее ответ вошел в анналы семейной истории Домбровских – Половинкиных.

В школу Глафира пошла в пять с половиной лет, определилась сама, а не ее определили. Когда первого сентября Александра и Адам собрались с матерью в школу на торжественную линейку, Глаша напросилась с ними. Во дворе школы старшие брат и сестра пошли в строй к своему пятому классу «В», а Глафира быстренько сообразила, где первоклашки, и примкнула к ним.

– Ладно, иди посиди на уроке часик, я тебя подожду, – разрешила Ксения, боясь, что дочурка поднимет ор и все торжество пойдет насмарку.

Отсидев первый урок, Глаша подбежала к матери и выпалила:

– А мне учительница разрешила еще посидеть. А ты, ма, иди домой, я сама приду.

Месяц Глаша ходила в первый класс нелегально, но училась так хорошо, что учительница сказала директрисе:

– Девочка сильная, может, зачислим официально?

Директриса сначала не согласилась, но потом дрогнула. Это случилось после того, как Глаша, узнавшая от учительницы, что ей придется покинуть школу, дыша праведным гневом отчаяния, сверкая полными слез глазами, прокричала перед всем классом:

– Если выгоните меня из школы, я в море утопнусь!

Коварная Глаша знала, куда бить. В самом конце августа на городском пляже утонули в шторм два девятиклассника этой школы. Трагическое происшествие взбудоражило весь город, а в школе его, разумеется, переживали особенно остро – мальчишки были хорошие, крепкие, дружили между собой. В этой ситуации угроза Глаши била прямо в цель. Директриса дрогнула.

– Смотри, Глашка, в школу будешь ходить под твою ответственность, – строго сказала ей старшая сестра, – нечего нас с Адькой позорить.

– А че я позорю? А че я?

– Пока ничего. Это я так, для связки слов. Поняла?

– Угу.

– Не «угу», а скажи – поняла?

– Поняла.

Учились все трое хорошо. Вернее, призванная держать марку Глафира только на «отлично», а старшие брат и сестра на «хорошо» и «отлично». При этом старшие все домашние задания умудрялись выполнять в школе. Это сестра Александра завела такой порядок, а брат следовал ее примеру. В классе они специально сели не за одну парту, а в затылок друг за другом – впереди Адам, а за ним, как надежный тыл, Александра. При такой рассадке на контрольных работах они писали один и тот же вариант, и можно было легко «сдувать»: одна голова хорошо, а две лучше.

Ксения оберегала своего мужа Адама от домашних дел и всякой, как она говорила, «мелочовки». Нужно сказать, по справедливости оберегала. Адам был очень востребованный хирург и работал много. Так много, что дома бывал рад месту и засыпал на ходу. Его ценили коллеги, говорили, что он в своего отца, которого они помнили и чтили. Иногда Адам Сигизмундович выезжал в горы к больным, не подлежавшим транспортировке, и делал там все, что мог, а мог он многое. Служба в военно-полевом госпитале у линии фронта и врачевание на серном руднике в неволе дали ему неоценимый профессиональный опыт, приучили работать в некомфортных условиях, если сказать о них очень мягко.

Сейчас постоянным местом работы Адама Сигизмундовича был бывший военный госпиталь (в войну в этом городе располагалось несколько крупных госпиталей), переименованный в горбольницу № 7. Адама Сигизмундовича часто приглашали на консилиумы в другие больницы, которых в городе, считая ведомственные, было больше десятка. Сведения о том, что он работал ассистентом самого Папикова, дошли до всех в его профессии, и это имело свое влияние.

Как врач Адам был человек безотказный, эту науку ему еще родной отец преподал, но, конечно, у него были свои предпочтения. Например, с особым интересом он откликался на приглашения профессора Центральной клинической больницы Николая Артемовича. И потому, что тот сам был классный хирург, и потому, что на обширной усадьбе больницы росло много деревьев и кустарников, все аллеи и аллейки парка радовали глаз чистотой, и бывать там, особенно в жару, было приятно.