Изменения коснулись и Анны Карповны. Если в прежние годы загнанная в угол графиня смотрела на начальство всех мастей, вплоть до верховного, с тяжелым презрением, то теперь волею судеб, пусть косвенно, через зятя, но и она попала в это самое начальство, в так называемый верхний слой. Удивительно, но теперь Анна Карповна стала замечать прежде всего не плохое, а хорошее в жизни своей Родины. Нет, она и раньше никогда не злопыхательствовала, не красила все вокруг только в один черный цвет, но в душе ее, если можно так сказать, властвовала социальная обреченность. А теперь эта обреченность вдруг отошла на второй план, в глубины сознания и уступила место неясным надеждам и уверенности в том, что «все образуется». Наверное, благодаря этой вековечной смутной надежде на светлые дали и жив наш народ. Не зря сказано: «уныние тяжкий грех». И то правда.

Большая нарядная елка в углу гостиной вкусно пахла хвоей.

– Со стрельбой? Без стрельбы? – спросил сидящих за праздничным столом Иван, приготавливаясь открыть бутылку Советского шампанского с черно-золотой этикеткой.

– Со стрельбой, папочка! Со стрельбой! – звонко выкрикнула восьмилетняя Катя, восторженно сияя эмалево-синими, чуть раскосыми глазками.

Анна Карповна благожелательно улыбнулась, но промолчала.

– Ладно, со стрельбой, только мимо люстры! – дала добро Александра.

И показалось, в ту же секунду раздался хлопок, в потолок полетела пробка, едва заметный глазу дымок поднялся над горлышком бутылки. С виртуозной легкостью налил генерал шампанское в каждый из четырех бокалов, наполнив их до половины, чтобы пена не пошла через край.

Вылетевшая из бутылки пробка едва не попала в хрустальную люстру, и это всех рассмешило: испугало, что чуть не попала, и обрадовало, что все-таки не попала. И от этого невольного общего смеха всем четверым стало как-то раздольно на душе, и у каждого возникло общее чувство единства, чувство нерушимой семьи и родственности друг другу.

– С Новым годом!

– Ура!

– Ура!

– Ура!

Стоя содвинули они бокалы и пригубили шампанское. И маленькая Катя тоже – чуть-чуть, но наравне со всеми.

– Уй, какое колкое! – засмеялась девочка, впервые попробовавшая шампанское.

Потом выпили за общее здоровье, за благополучие, за удачу, за «фронтовую» компанию, которая не собралась. И как-то само собой начали петь: все четверо знали толк в песнях.

открытым сильным голосом пел Иван, с нежностью глядя на Александру, и ей было радостно, что он так откровенно на нее смотрит и так хорошо для нее поет. И тут она вспомнила Северную бухту Севастополя с чернеющими гробами, медленно, но верно дрейфующими к выходу в открытое море. Вспомнила, как стояла она тогда на балконе гостиницы, в которой останавливался Чехов, вспомнила Черного монаха, вихрем пролетевшего над бухтой, каменистый дворик, в котором толпились ее батальонные товарищи и начпрод играл на трофейном аккордеоне, поблескивающем в лунном свете перламутровой отделкой. Вспомнила, как, превозмогая головную боль, подумала она тогда о своем поющем комбате: «А мы бы с ним спелись!» Да, 9 мая 1944 года она так подумала о нем, а сейчас, ободряюще улыбнувшись ему, сказала:

– Хорошо поешь, Ваня, главное, с чувством. Еще в Севастополе, во дворике гостиницы, когда ты пел эту песню, я подумала: «А мы бы с ним спелись!»

– Тогда подумала, а только через двенадцать лет сказала, – засмеялся Иван, – не спешишь с комплиментами.

– Я очень хорошо помню тот вечер, хотя после двух бессонных суток и двух боев голова у меня болела адски, – сказала Александра и, посмотрев прямо перед собой, как бы в прошлое, добавила: – Помню, как вытягивало в открытое море немецкие гробы, на которых мы приплыли.

– На гробах не плавают, мама, – поправила ее Катя, – на гробах хоронят. Правда, бабушка?

– Да-да, – смутилась Александра, – в гробах хоронят.

Возникла неловкая пауза, наверное, оттого, что упоминание о гробах прозвучало так некстати здесь, «там, где стол был яств», где все дышало беззаботным праздником и освежающей душу надеждой.

Александра заметила, как по лицу ее старой матери скользнула легкая тень. Иван сделал вид, что все в полном порядке, – он умел казаться толстокожим, хотя никогда им не был. Тут в прихожей зазвонил телефон, и, конечно же, к нему кинулась расторопная Катя.

– Артемка, привет! С Новым годом! Я в твоей майке фестивальной. Ба, тебя к телефону!

Анна Карповна не спеша прошла в прихожую.

– Мама Аня, я тебя поздравляю! – донесся до оставшихся за столом Ивана и Александры звонкий голос Артема. – И всех поздравь!

– Спасибо, деточка, я тебя тоже поздравляю! Целую! Пока. Молодец какой, не забыл, – возвращаясь к столу, очень довольная поздравлением своего воспитанника, сказала Анна Карповна.

– Да, он хотя и хулиганистый, но очень цепкий и сообразительный парнишка, – сказала Александра. – Но Надя с ним не ладит. А вы представляете, она, оказывается, тоже будет диссертацию защищать, по гигиене. Не дают ей покоя мои лавры, – закончила она, натянуто усмехнувшись.