Внезапно с лестницы, ведущей к комнатке, раздались разгневанные голоса и громкий стук. Келемвор быстро вскочил и потянулся за мечом. Филанна положила руку ему на плечо и покачала головой.

«В Храме Гонда нет места подобным вещам. Сейчас ложись и отдыхай, пока я не вернусь».

«Подожди!» — позвал ее Келемвор.

Филанна обернулась.

«Когда Рулл закончит, попроси его зайти ко мне», — сказал воин. «Я хочу извиниться перед ним».

«Я приведу его, как только он закончит свою следующую проповедь», — сказала она.

«Пусть он будет один», — сказал Келемвор. «Я хочу переговорить с ним наедине».

Филанна выглядела озадаченной. «Как пожелаешь», — сказала она и выбежала из комнаты.

Келемвор в течение часа отдыхал в комнатке. По мере того, как затягивались его раны, он чувствовал себя все неуютнее в подобной тесноте. Толпа горожан в Храме Гонда шумела все сильнее, и воин развлекал себя тем, что слушал их крики, смешивавшиеся с проповедью Рулла.

«Тилвертон обречен на погибель!» — закричал кто-то.

«Мы все должны идти в Арабель или Ивнингстар», — раздался другой голос.

«Да! Гонду наплевать на нас, и Азун защитит Кормир прежде, чем он спасет нас!»

Над криками собравшихся вознесся голос Рулла, и он пустился в очередную тираду против людей, которые сошли с пути служения Гонду. «Если мы оставим надежду, то Тилвертон несомненно будет проклят! Разве Повелитель Гонд не наделил меня целебным заклинанием?» — кричал жрец. Это продолжалось еще в течение нескольких минут. Затем проповедь была окончена, и Келемвор вновь услышал звуки шагов на лестнице. Он потянулся к своему мечу.

Когда в комнату вошел Рулл, очевидно сильно уставший от своих криков в храме, Келемвор опустил меч. «Ты хотел видеть меня», — сказал жрец, сползая на пол.

Не вставая с постели, Келемвор повернулся к жрецу и вздохнул. «Я благодарен тебе за то, что ты сделал для меня».

Рулл улыбнулся. «Филанна была права. Это действительно неважно служишь ты Гонду или нет. Это моя обязанность как жреца, использовать те заклинания, которыми он наделил меня, чтобы лечить тех, кто нуждается в моей помощи».

«И похоже, что народ Тилвертона, как никогда нуждается в твоей помощи», — добавил Келемвор.

«Да», — сказал Рулл. «Они потеряли веру в Повелителя Гонда. Я единственный кто может вернуть их на путь истинный».

«А если ты потерпишь неудачу?»

«Тогда город обречен», — сказал жрец. «Но этого не случится. В конечном итоге они послушаются меня».

«Конечно», — сказал Келемвор. — «А что, если люди Тилвертона узнают, что Гонд забыл и о тебе, и твоя целебная магия исходит лишь из твоего камня? Они будут слушать тебя еще меньше, чем сейчас. Они все отвернутся от Гонда».

Высший жрец встал на ноги. «Целебная магия принадлежит мне. Это подарок Гонда, чтобы показать мирным людям Тилвертона, что он все еще не забыл о них. Я…»

«Ты сделаешь то, о чем я попрошу тебя, Рулл», — рявкнул Келемвор. «Или я разоблачу тебя перед людьми Тилвертона. Даже если я ошибаюсь, они поверят мне».

Рулл опустил голову. «Что ты хочешь?»

Келемвор сел на кровати. «Я хочу, чтобы ты помог кое-кому кто ранен гораздо сильнее чем я. Я поклялся сберечь его, и я намерен выполнить свое обещание».

«Не думаю, что есть хоть какой-то шанс, что он поклоняется Гонду», — сказал Рулл. «Но какое это имеет значение?»

Келемвор описал Руллу Сайрика и послал жреца в «Полную Бутылку». Жрец едва покинул храм, когда к Келемвору вернулась Филанна. «Я пришла чтобы, отвести тебя в твое место для ночлега, храбрый воин», — сказала она, и схватив Келемвора за руку, вывела его из комнаты.

Адон блуждал по улицам, пытаясь нийти хоть кого-нибудь с кем бы он мог поговорить. Шторм постпенно утих, но ему даже не приходило на ум, что возможно ночью он подвергал себя опасности, и что мог стать жертвой грабителей или убийц. Даже после того, как жрец узнал, что на прошлой неделе случилась целая серия кровавых убийств, он продолжил исследовать Тилвертон. У него были важные дела, которые не терпели отлагательств.

Начиная с юноши, сидевшего у входа в таверну и не обращающего внимания на проливной дождь, реакция на распросы жреца о проблемах города была постоянно равнодушной. Глаза Тилвертонцев были закрыты на все, кроме своих собственных страданий.

Служение богу означало подъем души, — думал Адон, бродя по улицам. И служение было высшим призванием, какое себе только мог представить жрец. Но все же это же самое призвание обратилось в источник боли и горечи, из которого люди Тилвертона испили сполна, и это стоили им всех их чувств радости и здравого смысла.