На флангах тоже разгоралась напряженная схватка. Там вовсю заливались пулеметы, и в небо поднималось ярко-багровое зубчатое пламя пожаров.

Над большим разбросанным селом взлетали то желтые, то красные шары ракет. Из мрака выступали соломенные крыши белых мазанок, серые деревянные стены сараев и коричневые ребристые плетни.

Половина села перешла в руки наших бойцов. Фланговые отряды тоже продвинулись вперед. Но медленный темп атаки тревожил Мажирина. Дивизия не прорывала, а прогрызала вражескую оборону. Кривые песчаные улицы села казались бесконечными. Немцы вели сильный минометный огонь, а наша артиллерия по-прежнему молчала. На каждое орудие приходилось всего лишь по семь снарядов. Комдив строго-настрого приказал артиллеристам экономить боеприпасы и действовать только по его команде: он берег силы для основного удара.

Уже не раз обращались к нему командиры штурмовых групп с просьбой поддержать их артиллерийским огоньком, но комдив неизменно отвечал:

— Займите центральную площадь, и я окажу вам поддержку.

Наступающие роты пробились к сельской площади и залегли под вражеским пулеметным огнем. Комдив понял: наступила минута, когда надо вводить в бой главный резерв — артиллерию. По команде Мажирина артиллеристы выдвинулись в боевые порядки пехоты и прямой наводкой ударили по гитлеровцам.

Пулеметы немцев захлебнулись. В пробитую артиллерией брешь устремилась штурмовая группа Вагина и под разрывы гранат первой вырвалась из вражеского кольца. Следом за ней двинулась курсантская рота с артиллерией, и затем в расширенную дыру прорыва хлынули остальные подразделения.

Огненные Дивички остались в низине. Впереди лежал Переяславский шлях. После двух часов боя дивизия наконец вышла на оперативный простор.

Комдив с комиссаром находились в арьергарде. Артиллерия и курсантская рота прикрывали отход. Теперь все штурмовые отряды разбились на мелкие группы и веером уходили в ночь.

Артиллерия дала по врагу последний, устрашающий залп. Одиннадцать пушек взметнули пламя и смолкли. Но далеко в низине сверкнули красноватые вспышки, и отозвался грохот разрывов. В наступившей тишине командиры орудий сняли замки.

Рота курсантов, возглавляемая комдивом, пересекла Переяславский шлях и вошла в густые неубранные хлеба. Бой затих на всех участках прорыва. Темная ночь скрыла Дивички.

Мажирин вел бойцов по компасу к болотистому и лесистому Трубежу. В походе он первым делом уточнил силы своего отряда. Налицо оказалось семьдесят пять штыков, но с боеприпасами было совсем скверно: после прорыва за поясом у бойцов осталось по гранате, в подсумках — по две-три обоймы и на два станковых пулемета — по одной запасной патронной ленте.

Мажирин приказал курсантам беречь патроны и открывать огонь только в крайнем случае, и то по команде взводных.

С каждым шагом на восток над шелестящими колосьями медленно поднимался темный курган. Комдив узнал древний могильник — Великую Мазинку. Среди хлебов она служила хорошим ориентиром.

А в небе — облака, облака, тяжелые и пенистые — предвестники грозы. Хлынул бы ливень! Но пока не видно даже далеких сполохов. Луна выглянет из разорванной облачной пены и, к счастью отряда, опять надолго скроется.

Лунный свет не тревожит комдива. Его мысли заняты сейчас дорогой. Мягкая от пыли полевка вьется в густых хлебах. Мажирин часто посматривает то на зеленую стрелку компаса, то на светящийся циферблат часов.

«Перевалило за полночь. Скоро начнет светать. Если утренняя заря застанет отряд в поле, немцы нас обнаружат. А до Трубежа еще шагать и шагать», — возвращался Мажирин к одной и той же мысли.

Комиссар тоже поглядывает на часы и тихо роняет:

— Слишком затянулся бой в Дивичках, и причина одна…

Коновалов не договаривает, но Мажирин понимает его с полуслова. Разве легко бросаться на пулеметную точку и знать: если ужалит тебя пуля — все, уже не вырваться из вражеского кольца на волю. Закон для окруженцев один: ранило — отползай, покидай поле боя, может быть, найдутся добрые люди, укроют от немцев… Сколько беззаветно храбрых воинов осталось в Дивичках!.. Живы ли они, как сложится их судьба? На этот вопрос Мажирин не мог найти ответа.

А в хлебах бесшумно скользят боевые дозоры. Всем пригодилась армейская выучка, у многих она пограничная. По тылам врага идут воины, привыкшие к большим и стремительным броскам. Два старых пограничника — комдив и комиссар — подают пример. Они шагают быстро, но тихо-тихо. Порой под ногами что-то испуганно метнется, взлетит задремавшая птица или юркнет в нору зазевавшийся зверек.

Комдив знает: справа, в селе Демьянцах, стоит сильный немецкий гарнизон. Слева, в Харьковцах, — тоже. Вот в Демьянцах взлетела зеленоватая мертвенно-бледная ракета и такая же — в Харьковцах.

«Неужели заметили?» — с этой мыслью Мажирин толкает в спину идущего впереди бойца. Условный сигнал моментально передается дальше. Он означает: остановись!

Над хлебами дрожит свет ракет. Немцы усиленно освещают местность.

«Стерегут… Все вражеские гарнизоны предупреждены о нашем прорыве», — подумал про себя Мажирин и прошептал: