Он поднес трубку ко рту, зажег ее и втянул воздух, так, что округлились щеки, а потом опустил трубку и глубоко вдохнул.

— Видишь? Вот так. Теперь ты попробуй. Так лучше пойдет.

Последнюю фразу он произнес странным, наряженным голосом, от того, что все еще удерживал дым во рту.

Я взял у него трубку. Я не был уверен, что хочу снова это сделать, но все равно сделал. Я решил, что просто попробую. Новая жизнь, новый опыт. Да и что мне было терять? Я сделал это, как показал Алекс, и на этот раз у меня получилось набрать полные легкие и не закашляться. А когда я выдохнул дым, чуть-чуть кашлянув, почувствовал себя... далеко отсюда. Я не мог подобрать слово. Как будто поднялся в воздух, хотя и сидел на кровати. Я откинулся назад, чувствуя, как меня окутывает и поглощает порванная ткань. Веки налились тяжестью, но я не спал. Совсем нет. Просто... расслабился. Мне не было весело, я просто ощущал приятное чувство изоляции. Я смотрел, как Алекс делает затяжку, а потом затянулся сам, не вставая. На этот раз я совсем не кашлял. Теперь я чувствовал себя как настоящий профессионал.

Внезапно все исчезло. Все в мире, кроме меня, кофейного столика, Алекса, моего нового друга, блокнота, открытого на чистой странице и угольного карандаша. До этого я их не замечал. Я взял блокнот и карандаш и позволил правой руке делать то, что ей хотелось. Сначала рука нарисовала круг. Я с интересом наблюдал, как моя рука рисует, не совещаясь с мозгом. Круг стал овалом, занял большую часть страницы. Через центр прошла вертикальная линия, а в верхней части овала ее пересекла слегка изогнутая горизонтальная линия. Выходит, я рисовал лицо. Хмм. Я смутно ощущал, что Алекс смотрит на меня, но не возражал. Все было в порядке.

Хотя, нет, не все было в порядке; я это знал, но мне просто было все равно. Я рисовал, и это было здорово. Я не рисовал целую вечность. С тех пор... как мы с Луизой занялись любовью на прощание.

Глаза, изящный нос. Не нос Луизы, и не ее губы. Кого же я рисовал?

Только когда появилась прядь волос, которая закрывала глаз и левую скулу, я понял. Эвер. Я рисовал Эвер. Но... это не была Эвер из моих воспоминаний о лагере. Это была Эвер из сна, из того безумного сна, который мы с ней разделили. Отличия были неуловимы, но я ощущал их. Взгляд стал более твердым, в глазах появилась печаль. Изгиб ее губ намекал на то, что они были готовы улыбнуться, рассмеяться, а в глазах было что-то еще, что-то темное, горячее и страстное. Все было в этом рисунке, и я не мог смотреть на него. Мне нужно было отвернуться, но моя рука решила по-другому, так что я продолжил рисовать ее, и милые черты становились все более четкими и с каждым штрихом все более завораживающими.

Внезапно я остановился. Моя рука перестала двигаться, а со страницы блокнота на меня смотрела Эвер.

— Чувак, это... просто потрясающе. Чертовски фотореалистичная хренотень, чел. Кто она? И почему она такая, блин, печальная?

— Она... я ее встретил довольно давно, и она важна для меня. Она печальна потому, что... ну, это не моя история. Я даже не знаю, почему.

— Ну теперь понятнее, — бесстрастно сказал Алекс.

Я пожал плечами.

— Я не хотел рисовать ее. Моя рука просто зажила своей жизнью. Эта девушка, так сказать, очень близкий мне человек.

— Не могу сказать, что в моей жизни есть кто-то, кого можно назвать «близкими», — Алекс интонацией заключил эти слова в кавычки, — но, думаю, я могу это уважать. Хотя, ясно видно, что в ее глазах творится много какой хрени.

— А ты часто ругаешься.

— Так бывает, когда я под кайфом, то есть большую часть времени, так что, наверное, да. А ты против?

— Да нет.

Я осторожно вырвал страницу и положил ее на ногу, рисунком вниз. Я не мог вынести взгляда Эвер, нарисованной углем, пока ощущал, как кружится голова и земля уходит из-под ног.

— Ближе всего к тому, кого можно назвать «близким», наверное, Эми. Она моя подружка для перепиха.

— Не такой уж и близкий человек, раз ты мне об этом рассказываешь, — сказал я, опустив голову на подушку, глядя в потолок и ощущая вращение земли вокруг солнца, наклон улиц и блеск звезд.

– — Ну, ты же мой сосед по комнате. Ты курил мою травку. Теперь мы братья. И между нами с ней нет ничего серьезного. Мы просто встречаемся пару раз в неделю и трахаемся.

— Просто трахаетесь? Не разговариваете, никуда не ходите?

— Обычно мы выкуриваем трубку, перекусываем и идем домой. Сюда или к ней, на другой конец города. Она ходит в Уэйн. [38] Эми занимается литературой. Безумно классная, но еще просто безумная. В смысле, совсем чокнутая. Когда она говорит, использует эти метафоры, которые не имеют никакого смысла, и все болтает о том, как когда-нибудь она напишет эту книгу. У нее все спланировано, она изучает материал, делает заметки, но так и не пишет ее. Но она просто помешана на этом. Я даю ей покурить, просто чтобы она нахрен заткнулась.

Алекс поднялся, пошатываясь, прошел на кухню и вернулся с двумя банками пива «Бад Лайт», одну из которых бросил мне.

— Это, блин, по-настоящему бесит. То есть, напиши уж эту чертову книгу или заткнись. Господи. Такие-то персонажи, такие-то повороты сюжета и побочные сюжетные линии, и всякие завихрении и мотивы, но я никогда не видел, чтобы она писала или слышал, как она говорит, что продвинулась. Ничего. Пустой треп. Но книги она знает, это точно. Читает столько книг, что я о них и не слышал. Хотя, трахается она как богиня, а это все, что меня интересует. Она это знает, и я тоже. Мы об этом говорили.