Пышная шевелюра мрачно, с рыданием в голосе отозвалась:

– Добрый день, месье…

И тяжело вздохнула. Тюлип, из вежливости, тоже. Он огляделся, но не обнаружил ничего, что подсказало бы, где он находится: свеча мало что освещала, в полумраке виднелись лишь пустые гробы. Оттуда, где они громоздились, доносился мощный храп. Тюлип достал из кармана щегольской клетчатый платок и, изящно покачиваясь, промокнул лоб.

– Смерть всегда поражает невинных, – промолвила пышная шевелюра.

– Это точно! – согласился Тюлип, все так же качаясь из стороны в сторону.

– Справки выдаются бесплатно, – душевно прошептала шевелюра. – Вы ведь из общей могилы? Небось новенький?

– Точно, – подтвердил Тюлип, раскачиваясь все сильнее. – Новенький! Именно так.

– Увы! – Пышная шевелюра возвела очи горе.

– Увы! – повторил Тюлип, тоже закатил глаза и даже подпустил слезу.

Казалось, пышная шевелюра опечалилась еще больше, но то была иллюзия, ибо большей скорби и отчаяния человеческое лицо выразить не способно.

– Ужасно! – простонала она. – Это просто ужасно!

– Да, – согласился Тюлип. – Это просто… – И, помолчав, договорил: – Уж-жасно!

Шевелюра снова вздохнула, Тюлип в утешение опять перед ней повихлялся.

– Тиф? – шепнула она.

– Точно! – радостно кивнул Тюлип, все так же, по-светски изящно, покачиваясь. – Конечно тиф!

С не меньшей радостью он согласился бы и на холеру.

– И вас закинули в общую могилу? Без гроба, прямо так… Голым, как…

Она поискала сравнение. Тюлип подсказал самое банальное:

– Как червь?

Но шевелюре, видимо, хотелось чего-нибудь оригинального.

– Голым, как это вот? – предложил он тогда, расстегивая ширинку и подставляя ее кассирше под самый нос.

– Да-да-да! – обрадовалась она и понюхала, – Голым, как это вот! Вы, верно, умерли вчера? Или… или, может быть, нынче утром?

– Да дело в том, что я… гм… я еще не очень-то и умер! – ляпнул Тюлип.

На лице кассирши отразилось вдруг такое подозрение и неодобрение, что Тюлип поспешно застегнулся и пошел на попятный.

– Но я уже в агонии! – заверил он шевелюру – При последнем издыхании!

– У нас широкий выбор гробов! – обходительным тоном сказала она.

Тюлип изумленно пошатнулся, зашелся идиотским смехом, потом наклонился поверх свечки и прошептал:

– Я что, тебе совсем не нравлюсь?

Пышная шевелюра вздрогнула и спросила сурово и сухо:

 – Как это понимать? Если вы надеетесь на скидку…

– Я ваш поклонник, – ворковал Тюлип, покачиваясь так изящно, как только был способен. – Самый-самый пылкий!

– В кредит фирма не торгует!

Внезапно Тюлип схватил кассиршу за волосы, подтащил их к губам и судорожно поцеловал.

– О, не противьтесь! – простонал он. – Я ваш поклонник!

– Вот оно что! – вскричала шевелюра, вырываясь из его рук. – Я вас узнала! Вы тот гнусный тип…

– Э-э… что? – искренне удивился Тюлип.

– Тот гнусный тип, который тогда утром натравил на меня легавых! Так зарубите на носу, любезный, плевать мне на вашу полицию! Хоть пожарных позовите, хоть английскую королеву да принца-консорта!

– Принца-консо-о-орта? – протянул Тюлип. – При чем он тут? Какого черта! Смотри-ка, в рифму получилось!

– Кого угодно! Мне никто не помешает – ясно? Хочу и буду утром разгуливать по коридору нагишом, воздушные ванны принимать! Никто: ни вы, ни они, ни полсотни мерзких охломонов, – тех, что высовывают из своих могил носы и все остальное да пристают ко мне со всякими похабствами!

– Но… – бормотал Тюлип, растерянно покачиваясь. – Но…

– Довольно! Эсташ! Эсташ!

Где-то поблизости с грохотом открылся гроб, и появилась долговязая фигура в длинном черном пиджаке – таких полно во всех похоронных шествиях всех цивилизованных стран мира, с тех пор как в мире существуют похоронные шествия, то есть с тех пор как существуют цивилизованные страны. В одной руке он держал траурный венок, а другой ковырял здоровенный гнойный прыщ на кончике обвислого, длинного, кривого носа.

– Ты звала меня, деточка?

– Звала, Эсташ. Да, я тебя звала, – напыщенно сказала пышная шевелюра. – Ты, полагаю, видишь этого вот господина?

Не переставая терзать свой прыщ, Эсташ смерил упомянутого господина наметанным взглядом и сказал:

– Метр семьдесят. Это для гроба?

– Возможно, и для гроба, Эсташ, но пока речь не о том. Этот господин заявляет, Эсташ, что ему неприятно видеть меня голой по утрам!

– Но… – заикнулся было Тюлип. – Но…

Эсташ укоризненно уставился на него, все раздирая прыщ.