Шрифт:
– Не надо плакать, дядя! – Ребенок дернул его за рукав. – Мужчины не плачут!
– Чтобы не дать мне дышать, – хныкал старик.
– Ну хватит, дядя, хватит! – смущенно сказал ребенок.
– Подонок, подонок… – хныкал старик.
– Ну хватит, дядя, хватит! – нетерпеливо повторил ребенок.
– Я инвалид вой…
– Да перестаньте! – гневно закричал ребенок, тряхнув своими белокурыми кудрями. – Успокойтесь, или я рассержусь!
Старик сейчас же замолчал и уронил трясущуюся голову на грудь.
– Это не я! – заверил Тюлип, прижимая руку к сердцу, и для вящей убедительности плюнул в воду.
– Я инвалид войны, я инвалид войны…
– Пойдем поищем в другом месте, дядя! – сказал ребенок и потянул за собой старика. – Может, это наш сосед напротив, тот, что изменяет своей жене с женой месье Контамблера. Осторожно, дядя, здесь яма.
Они ушли, громко шлепая по воде, и снова воцарилась тьма. Довольные жабы поквакали и умолкли. Но вскоре ребенок вернулся и, глядя на Тюлипа поверх дрожащего пламени свечи голубыми глазищами, вежливо проговорил:
– Спокойной ночи, месье. Извините, что мы к вам пристали. Я-то знал, что вонь не от вас, но дядя Анастаз хотел убедиться сам. Не обижайтесь на него. Он так давно скончался! Да еще этот снаряд, которым его жахнуло в восемнадцатом… С тех пор он чуточку того. Приятного сна!
И он ушел, а жабы проводили его хором смачных проклятий. Однако же Тюлип недолго оставался в одиночестве. Всего лишь несколько шагов по жидкой грязи – и, оглушенный шумом, гамом, многоголосым криком, воплями и бранью, он очутился в большой могиле, куда стекалось несколько ходов, похожих на тот, которым он пришел. Посередине, в бледном свете газового фонаря, бурлила толпа мертвецов. Понять, в чем дело, было трудно – Тюлип видел только тех, кто стоял к нему задом в последних рядах и все время подпрыгивал, стараясь заглянуть через головы тех, что впереди, а те тоже прыгали, усложняя задачу. Тюлип попробовал растолкать их, но тут же отступил – от каждого его движения взметался пыльный столб, так что в конце концов он, разозленный, весь в поту и отмахиваясь руками, отступил, рухнул на плоский камень и замер в изнеможении.
– Вот умора! – сказал кто-то в толпе мрачным голосом. – Баба какая-то. Шла-шла, а потом села на землю и давай голосить! Рожает она! Хе-хе-хе! Вот умора!
Теперь Тюлип расслышал женские крики, но самой женщины не видел – она потонула, затерялась в густой толпе.
– Вот умора!
В жиденьком свете газового фонаря все мертвецы подпрыгивали, становились на цыпочки, старались чуть ли не зависнуть в воздухе, но все равно никто, кроме счастливчиков, стоявших в самом центре, ничего не видел.
– Постойте! – пронзительно крикнул один из мужчин. – Пропустите, я понимаю в этом деле! У меня самого целых девять детишек, так что…
– Нашел чем хвалиться!
– Вам-то что?
– Да ничего. Просто противно.
– Вы сами мерзкий тип, вот и все!
– Кто, я? Это я мерзкий тип? Да мы с женой живем уж тридцать лет – и ничего! Каждую ночь… и ничего! Ну, нам и так неплохо… Зачем плодить покойников! Мы же цивилизованные люди.
– Вы мерзкий, мерзкий тип…
Меж тем невидимая, затерянная в толпе мертвецов женщина исходила криком на все лады.
– Эй вы там, возьмите ее за руку. А вы – за другую. Вот так. Теперь приподнимите. Раздвиньте ей ноги. И по моей команде хорошенечко встряхните. Готовы? Начали! Раз-два… раз-два…
Крики перешли в протяжные стоны и завершились судорожным хрипом. Но интерес не пропадал – покойники не расходились и всё подпрыгивали, силясь что-нибудь увидеть. А видно стало лучше. Женщину трясли, как мешок с картошкой, и голова ее по временам болталась над толпой. Те, кто стоял поближе или в удачный момент подскочил, могли полюбоваться: всклокоченные волосы, лицо бутылочного цвета, раскрытый искривленный рот и выпученные, готовые лопнуть от непереносимой боли глаза.
– Ишь, стервец! Он, может, и вылезет в конце-то концов, но прежде разорвет мамашу в клочья! Задаст ей жару! Зуб за зуб! Нос за нос!
– Око за око!
– Идите вы со своим оком!
– Раз-два… раз-два…
– Послушай, ты, папаша девятерых детей…
– Ага, и что? Вот захочу – наделаю еще.
– Заткнись…
– Ты больш…
– Заткнись!
– Ты большевик!
– Эй, растащите их! Они же подерутся!
Женщина меж тем почти перестала кричать. Когда теперь ее лицо взлетало над толпой, Тюлип мог видеть, что глаза ее закрыты. Но интерес не пропадал – покойники не расходились.
– Так меня оскорбить! Меня! Я вырастил для Франции семерых солдат и двух матерей!
– Ха-ха! Долой войну!
– Большевик…
Но в этот миг в могилу ворвались легавые, взбешенные, с дубинками в руках:
– Не толпись! Расходись!
Легавые вклинились в толпу, пуская в ход сапоги и дубинки, а мертвецы разбежались во все стороны, как тараканы под струей воды, уронили роженицу и чуть ее не затоптали. Какой-то голый жмурик звал маму, ветхий старик подвывал, господин в орденах кричал, что сейчас умрет, подразумевая неизвестно что, а мертвец в котелке отчаянно катался по земле, стараясь отцепиться от троицы резвых крысят. Все вокруг заволокло такой густой пеленой серой пыли, что свет померк и тьма затопила могилу; когда же пыль осела, Тюлип увидел горку какой-то тошнотворной дряни с торчащими костями там и тут, а сверху неподвижное скукоженное тельце – ребенок все-таки родился.