— Ве-ра, — негромко обратился Сноровский, — ты что-то увидела?

Девушка перевела стеклянный взгляд на директора и нездорово улыбнулась.

— Я, может быть, ошибаюсь…

Иван Павлович встал рядом с ней и тоже взглянул на стену. Обычная оштукатуренная поверхность, вымазанная голубенькой краской. Ну, разве что не стандартной, отечественной, а импортной — все-таки частная клиника. Сноровский сделал несколько шагов к стене и склонил голову набок.

— Что? — спросил Бондарь. — Опять чертовщинка?

— А вот сам взгляни, — предложил Иван Павлович. — Элеонора… э-э… Карловна, можно вас на минуточку?

— Да… — медсестра подошла и, нервно поправив накрахмаленную шапочку, встала в ряд с гостями.

— Черный ход — это где?

— Вы шутите?! — она указала на стену. — Вот же он!

— Вы его видите?

Женщина сдавленно усмехнулась и покачала головой.

— Нет… но… я не понимаю…

— Это не страшно, — успокоил ее Иван Павлович. — Дохлый, ты отсюда выбегал?

— Так… это… нет, направо, потом налево, стеклянный такой фасад, а в нем дверь…

— Там летний сад и выход во дворик для прогулок, — пояснила медсестра, — а черный ход с пожарным щитом и дежурным освещением здесь, все, как полагается…

Она снова вытянула руку, указывая на стену, но тут же отдернула ее, будто обожглась.

— И ведет он, естественно, не во внутренний дворик, а на улицу, — закончил Бондарь. — Теперь все ясно. Вот так он и действует. Поэтому его никто не мог поймать.

— Нет, он же телепат, такие фокусы не по его части, — возразил Сноровский.

— Какие — такие? — поинтересовался Тимофей, приближаясь к стене. Недолго думая, он погрузил руку прямо в препятствие и вынул из стенки красное ведро. — Ваше? — он обернулся к медсестре.

Та охнула и попятилась, судорожно отмахиваясь, словно от роя назойливых мух.

— Хм, — Иван Павлович тряхнул головой. — Он растет — не угонишься. Так и до массового гипноза дело может дойти. Ну, в смысле, в масштабе страны…

— Вряд ли он полезет в президенты, — Бондарь повесил ведро на пожарный щит.

— А-а… — Пашков удивленно поднял брови и указал на черный ход. Дверь, щит, лампочка — все было на месте.

— Ага, — Сноровский похлопал его по плечу. — Иди, Володя, выпей, чтобы так не волноваться.

— Я завязал, — доктор вынул из кармана халата плоскую бутылку с коньяком и вручил ее Дохлому, — помянешь вместо меня…

— Кого?! — воин вздрогнул и выронил бутылку. — Что, еще кого-то потеряли?!

— Сам бы я ее разбить не смог, — ответил Пашков, с сожалением глядя на осколки. — Все, теперь точно завязал…

— Да я тебя сейчас! — Дохлый протянул руку к горлу доктора.

— Отставить! — приказал Бондарь. — А вы, доктор, идите-ка отдыхать… Не то со своими специфическими шуточками нарветесь на неприятности.

— Ушел, — врач пожал плечами и удалился в кабинет.

— Коз-зел, — процедил ему вслед Дохлый.

— Ладно, пойдем проверять оцепление, — сказал Бондарь. — Хотя вряд ли его кто-то увидел. С такими-то фокусами… Надо же… Копперхед, мать его…

— Копперфилд, — поправил Феликс. — Идите, идите, а мы тут побудем… Иван Павлович, у нас с Федей мысль возникла.

— Насчет чего? — Насчет того, что Соловьев так вот легко ушел с автоматной пулей в основании черепа.

— Ну?

— Помните ту карту, что вы отняли у матронарма?

— Не отнял, а взял напрокат… — Сноровский похлопал себя по лбу: — Как же это я сам-то не сообразил?! Точно! Коро-карта!

— Вот именно — Коро, — многозначительно подсказал Сошников.

— Где Мефодьевич?

— Едет сюда…

— Звони, пусть едет к вам на эту… внесистемную базу. И мы туда же выдвинемся. Все, ларчик захлопнулся. Никуда он теперь не ускользнет! Пусть хоть десять раз нас всех загипнотизирует!

Вид с крыши соседнего дома был довольно серым, но человека в черном одеянии он не интересовал. Его больше занимали три удаляющихся от больницы объекта. Первый — микроавтобус «тунгусов», второй — машина Сноровского и компании, и третий — невидимый без специальной подготовки ни одному живому существу, бесформенный, одновременно энергетический и материальный поток неопределимой сущности. Того, что пребывало сразу в пяти агрегатных состояниях и еще немного в шестом — в состоянии абсолютной пустоты. Того, что обладало способностью мыслить и не могло этого делать, так как не имело определенного вида и никак себя не самоидентифицировало. Того, что постоянно стремилось разрушать, но искало в этом процессе успокоение. Того, что сторонилось сложносочиненных систем, но не могло преодолеть свое влечение к сложнейшей системе вселенной — человеку и его сознанию…