Густав Карлович бросил на нее острый заинтересованный взгляд.

– Что, так все плохо?

Даша, опомнившись, замотала головой:

– Нет, нет! Чтоб Туманова свалить, это ж силы нужны нечеловеческие… – мысль о том, что она, может быть, именно на такие силы работает, ей в голову упорно не приходила. – Это просто полоса у него такая… худая. Вот и с Софьей Павловной…

– Тоже неладно?

Даша горестно вздохнула.

– Бросит она его. Не нынче, так завтра.

– Как Измайлов?

– Да что вы! – редкостный случай: кролик перед удавом позволил себе слегка возмутиться. – Нешто она такая? Она… Мне вот Иосиф рассказывал, до того еще, – на пухлых губах мелькнула тень улыбки, снисходительной и любовной, – про волчью стаю. Там непременно есть вожак: либо волк матерый, либо волчиха. А чтобы сразу двое, того нельзя. Хорошо, говорит, коли живы останутся…

– Это как раз очень понятно, – пробормотал Кусмауль, стремительно покрывая страницу блокнота стенографическими крючками и завитушками.

Вот уже почти четыре месяца разворачивался перед ним этот бестолковый спектакль, вполне в духе истерической русской драматургии. Вернее – четыре месяца с тех пор, как на его сцену выступила и тут же заняла место главной героини Софья Домогатская. Действующие лица, включая Туманова, эту самую Софью, Иосифа Нелетягу и еще одного, до сих пор прячущегося в тени, но почти уже Кусмаулем вычисленного – все они принадлежали к противоположной и глубоко чуждой Густаву Карловичу человеческой породе. Они раздражали его и приводили в недоумение. Но странное дело: он их не осуждал. Напротив, чувствовал симпатию и даже некое родство. Даже с Тумановым. Особенно – с Тумановым!..

Следуя правилу: никогда не оставлять вопросов без ответа, он попытался разобраться, в чем тут дело – и, кажется, понял. Все эти люди жили. Отчаянно, взахлеб, неистово заполняя каждую секунду своего существования действиями и чувствами, часто парадоксальными, иногда – самоубийственными. Жили так, будто больше смерти боялись остановиться хоть на миг, посмотреть на себя сверху и увидеть то, что он, Кусмауль, давно уже разглядел, но с чем никак не хотел смириться. Пустоту…

Густав Карлович поморщился. Привычным усилием воли отогнал неуместные эмоции. Строго и холодно посмотрел на Дарью Поликарповну:

– Все это весьма любопытно. Но перейдем к главному. Хотелось бы знать, что вами сделано в этом направлении.

Даша, слегка было расслабившаяся, вновь испуганно напряглась. Главное! Главное было практически невыполнимо, и они оба прекрасно об этом знали. Но, в отличие от Даши, Кусмауль не сомневался в том, что любое невыполнимое дело при очень большом желании вполне можно выполнить.

– В сейфе он эти бумаги не держит, – быстро доложила она. – У меня уж от всех сейфов цифирки есть. И к каждому хоть кто-то, да допущен. А тут… тут такое тайное место должно быть…

– Или наоборот, – обронил Густав Карлович, – Слишком явное.

И пояснил, с досадой обождав, когда девица перестанет недоуменно хлопать ресницами:

– Существует психологический закон: если хочешь что-то хорошенько спрятать, положи эту вещь на самое видное место. В свое время эту особенность человеческого сознания неплохо описал североамериканский сочинитель Эдгар По…

От такого обилия ученых слов Даша вконец растерялась.

– Вы искали на самых видных местах? – с легкой тенью раздражения поинтересовался Кусмауль.

Даша подвигала вверх-вниз белесыми бровками, усиленно размышляя – и встрепенулась. Густав Карлович удивленно подумал: поняла?..

– А и впрямь! Есть такое местечко подходящее… Улучить бы время… Но я улучу, расстараюсь непременно! Вот вам крест святой, – она быстро перекрестилась, сложив пальчики гузкой, голос упал до значительного шепота:

– Если эти бумаги там, доставлю все до единой!

И умолкла, прикусив губу. Ей очень хотелось уточнить, не изменилась ли назначенная за бумаги цена – может, дай Господь, выросла?.. – но очень уж боязно было задавать такой вопрос удаву.

Лизавета деловито пересчитала деньги, спрятала их в карман и застегнула его на булавку.