– А ты? Как же ты, Соня? – тихо спросила Ирен.

– Я сама совершаю свои ошибки, и сама расплачиваюсь за них, – твердо сказала Софи, принимая изящную, но слегка вычурную позу и стараясь пальцем незаметно придержать дрожащий подбородок. – Но я совершенно не хочу, и не допущу, чтобы платила за них ты.

– А если я сама этого хочу? – Ирен блеснула глазами и выпятила губу. На короткий миг сестры, в целом очень разные, стали похожи.

– Как ты сама только что справедливо заметила, ты еще не взрослая, и не можешь принимать окончательных решений. Твое желание мне понятно, я тебе даже сочувствую, но…

– Но остаться мне у тебя нельзя… – убито закончила Ирен.

– Сейчас нельзя, – качнула головой Софи. – И… что там в Гостицах?

– Ад кромешный, – привычно сформулировала Ирен.

– Расскажи.

– Ты хочешь слышать?

– Да, хочу. Не жалей меня. Больше, чем я сама, обо мне никто не скажет.

– Маман, когда про тебя узнала, тут же слегла и вызвала Гришу письмом, якобы она умирает. Потом прямо у своей постели собрала семейный совет и заявила всем, что ты опять опозорила семью, теперь уже окончательно, и стала падшей женщиной. Теперь нам совершенно невозможно смотреть в глаза соседям, и перед лицом этого надо нам всем сплотиться. Леша стал плакать, а Модест Алексеевич потихонечку сбежал к Марии Симеоновне и все ей рассказал. Она (он на обратном пути Тимофею рассказывал, а уж Тимофей – мне) от радости прослезилась, что теперь Петя на тебе уж точно не женится, и они с Модестом выпили на двоих бутылочку-другую за здоровье Туманова и за ваше с ним счастье. Когда Модест Алексеевич пьяненький лежал, как раз Гриша примчался. Маман сразу встала и сказала ему, что у нее нет больше дочери, а у него – сестры. Гриша сначала кричал, что немедленно поедет и убьет Туманова, но Аннет ему растолковала, что все к тому шло, и вряд ли он тебя против воли у себя держит. Гриша согласился и долго рыдал в своей комнате. Я сама слышала. Потом он сказал, что должен поговорить с тобой и выслушать все, как ты ему объяснишь. Тут маман заверещала так, что Николенька проснулся и стал вопить, а она сказала, что если Гриша ее не послушает, то она тут же отравится, потому что жить ей более не для чего. Ты разбила ей сердце, Аннет пристроена, я – не от мира сего, мальчики больше к Модесту тянутся, и весь ей свет в окошке – Гриша и его карьера. А ежели он хочет свою жизнь об твою марать, так пусть сначала за ее гробом пройдет и через ее могилу переступит.

Так теперь и живем. Гриша за угрозы маман испугался, к тебе не ездит, но и в Гостицы – ни ногой. Сережа бегает и кричит, что ты – падшая, а Леша то плачет, а то недавно с кухонным ножом на него за тебя кинулся. Еле Сильвестр оттащил. Модест весь в трудах, в земстве, в Неплюевке, дома почти не показывается, а Аннет еще больше стала на моль похожа, и прислугу колотит вот так, – Ирен сжала губы и с каменным лицом несколько раз ударила по столу свернутой салфеткой. – Николенька какой-то пуганный весь, небось, няньки на нем за Аннет отыгрываются. Придет ко мне в комнату и сидит в углу, молчит, травки мои засушенные перебирает, картинки в книжках по медицине смотрит. И ведь не попортит ничего, не уронит… Жалко его, да что поделать – я с детьми не умею…

А тут еще маман боится, что Гриша-то, пока носа не кажет, возьмет и женится на этой своей… замухрышке-бесприданнице.

– Ты ее видела? – быстро спросила Софи.

– Видела один раз. Она про себя много врет, но Гришу взаправду любит. Он мне рассказывал, что уж дома у нее побывал, с маменькой ее познакомился и с братиками. Глупая, говорит, такая старушка, но безобидная. Они, я так поняла, совсем бедно живут. А графиня, у которой она служит, такая самодурка…

– Груша не служит ни у какой графини, Ирен, – серьезно сказала Софи, мгновенно решившись на то, что еще минуту назад казалось ей решительно невозможным. – Она – настоящая проститутка по кличке Лаура. Продает себя мужчинам за деньги в Доме Туманова.

– Ох ты! – ахнула Ирен и зачем-то зажала ладонями крылья крупного носа. – А как же тогда с маменькой ее… Гриша говорил…

– Да что ж ты думаешь, проститутки, они в болоте выводятся, что ли, как комары? У них родных быть не может, матери, братьев?…

– Да, да, конечно… Но… Гриша знает?

– Гриша не знает. И как ему теперь сказать – ума не приложу.

– Я могу, если надо. Но – надо ли?

– Сама не знаю, – Софи поймала себя на том, что говорит с пятнадцатилетней сестрой, как с равной. – Я нынче в своей-то жизни не могу толком разобраться. Как в чужую залезть?

– Ты с Михаилом Михайловичем несчастна? – Ирен наклонила голову, взяла обеими руками голубую чашку с остывшим чаем и сделалась похожа на умную ворону или галку.

– Не могу тебе сказать наверняка. Счастье, несчастье – что это? Если не по романам, конечно, судить… А только кажется мне, что все это долго не продлится…

– Соня! Но это же ужасно тогда станет! Зачем же… Хотя… Прости меня! Я не должна была! Это не мое дело.

– Отчего же не твое? – улыбнулась Софи. Такт и серьезность младшей сестры импонировали ей с каждой минутой все больше. Как жаль, что она не может и вправду оставить ее у себя, разговаривать с ней каждый вечер, обсуждать все, готовить урок… – Ты – родной мне человек, я люблю тебя…

– Правда?! – глаза девочки вспыхнули мерцающим огнем, словно изнутри Ирен зажглась свеча. – Ты вправду меня любишь?

– Ну конечно, глупенькая! Ты разве в том сомневалась? Я разве когда-нибудь…

– Нет, ты никогда меня не обидела, если ты об этом. Но… понимаешь, Соня… мне никто никогда не говорил, что любит меня… Никто и никогда…

– Господи, Ирочка! – Софи поднялась со стула и шагнула вперед. Ирен, по обыкновению зажмурившись от волнения, кинулась ей в объятия.

После Софи долго гладила костлявую спину сестры, шепча что-то ласковое и вполне невразумительное. Одновременно она думала о том, что еще недавно подобное поведение было бы для нее решительно невозможным, так как она всегда с трудом прикасалась даже к родным и хорошо знакомым людям, и сама плохо выносила чужие прикосновения. И вот теперь…

«Наверное, это оттого, что я стала женщиной, – решила Софи. – Туманов немного приучил меня…»

Потом Ирен как бы пришла в себя и стала прощаться и извиняться за причиненные Софи неудобства. Все это было уже скучно и неловко обеим, но ничего невозможно было изменить, и они топтались на пороге, и говорили что-то вежливое и необязательное, пока Тимофей допивал чай и надевал тулуп, а кухарка совала ему в карман кусок пирога, завернутый в вощеную бумагу.

Потом Софи смотрела через стекло на отъезжающие сани и махала рукой, а после долго стояла у окна, за которым летел снег, кралась вдоль домов кошка и качался голубой фонарь. Бабочки бились в стекло, призрачно отражались в нем, садились Софи на волосы и плечи. Ей было грустно и очень хотелось вернуть Ирен и еще что-то такое, чего, быть может, и не было вовсе на свете.