По совершенно неизвестным мне мотивам и обстоятельствам господин Михаэль Туманов спешно отправился в Армению, где немедля примкнул к отрядам местного вождя Грачьи Хараханяна, сражающимся против турок. Лозунг, написанный на знамени священника Хараханяна: «В национально-освободительной деятельности отчаяние – признак рабства!» Этот, пожалуй что, первый эпизод, когда армяне оказали туркам организованное и действенное сопротивление, сделался для господина Туманова роковым. 23 октября он погиб в Мушской долине. Об этой смерти стало известно исключительно благодаря его, господина Туманова, иностранному происхождению и подданству. Все собранные мною документы прилагаю к письму. Вместе с ними прилагаю и глубокие и искренние соболезнования всем родным и близким покойного. Во время нашей короткой встречи господин Туманов произвел на меня впечатление человека крайне незаурядного, но угнетенного какими-то жизненными неурядицами. В связи с этим вполне возможно предположить, что его неожиданная поездка в Армению навстречу собственной гибели была всего лишь традиционным мужским способом свести счеты с жизнью. Прошу прощения за допущенную вольность, но мне кажется, что в подобном случае любое объяснение лучше его отсутствия.

Остаюсь искренне Ваш детектив Роберт Бойлан»

В марте небо синеет, ликуя и предвкушая; в августе – отчаянно. Еще лето! Пена листьев на фоне синевы – ярко-зеленая, как ей и положено, и можно решительно не замечать мелких желтых мазков. Можно делать вид, что все нормально – обычный летний день, и впереди еще долго-долго будет все то же самое… короче, банальнейшая ностальгия, что охватывает в конце лета, наверно, большую половину человечества.

Молодой человек в сером костюме и мягкой шляпе, куривший, сидя в изящном ландо на набережной возле сфинксов, был, безусловно, этой ностальгии подвержен – согласно новейшей моде, требующей меланхолии как изначальной основы всех прочих ощущений. Он обращал медленные взгляды то вверх, к синим небесам, то назад, к решетке Двенадцати коллегий. Слегка болезненная улыбка изредка всплывала на красивых губах, которым, наверно, пошел бы шрам – для устранения излишней женственности (увы, такового не было, да и не предвиделось). Казалось, он ни о чем не думает и никого не ждет – так, проводит время, отрешенно вдыхая запахи хорошего табака, воды и близкой осени.

Но вот на набережной показалась группа студентов и курсисток – и просто приличных господ обоего пола; кажется, в Университете закончилась какая-то очередная общедоступная лекция. Молодой человек слегка оживился. Помедлил немного; тщательно погасил сигару. Взгляд его отыскал тонкую женскую фигуру – чуть в отдалении от прочих. Молодой человек покинул экипаж и двинулся к ней навстречу, держа шляпу в руке. Пронзительно-яркое солнце вспыхнуло на его волосах, окрасив их в лилово-красный цвет осенних листьев дикого винограда.

– Софи! – голос его был простодушно-мягок, к такому она привыкла во времена их совсем недавней необременительной дружбы. – Вот нечаянная встреча!

Она, не останавливаясь, посмотрела на него. Он ожидал любого ее взгляда: гневного, саркастического, даже брезгливого – но, черт возьми, не такого! Она посмотрела на него бесстрашно и небрежно, как на механическое препятствие, которое, что поделать, надо преодолеть.

– Не врите, ради Бога! Вы караулили меня!

– Хорошо, – быстро согласился он, приноравливаясь к ее шагу, – сознаюсь, я ждал вас специально, чтобы поговорить.

– Нам не о чем разговаривать!

– Да неужели? Отчего так? Мы прекрасно ладили с вами, когда в дело не мешался мой братец. Нынче он отбыл, надеюсь, навечно.

Яркая, как августовское солнце, улыбка осветила его лицо.

– Вы в курсе, что он завещал мне на вас жениться?

– Какая чушь!

– Да нет же, клянусь, что не вру! Я, кстати, обещал ему. Только при этом условии, пристроив, так сказать, вас, он согласился убраться из Петербурга. Хотя тут, конечно, было и много всего иного…

– Что вы написали ему в том поганом письме?

– Ничего ужасного. Кстати, вы сами, еще прежде, надоумили меня. Я вспомнил вашу милую шутку с кувшином и, когда вы утром принимали ванну в моем особняке… Сознаюсь, я подглядывал! Это было божественное зрелище!

– Мне неинтересно!

– Удивительно. Все знакомые мне дамы обожают комплименты, и чем они смелее, тем больше ценятся. Вы – исключение из всех правил, Софи.

– Повторяю: мне неинтересно говорить с вами!

– Софи! – он на миг сбился с шага, но продолжал улыбаться все так же ярко; как будто дал зарок улыбаться во что бы то ни стало. – Ну, рассудите же здраво! Я сгорал от нетерпения увидеть вас, говорить, но специально не появлялся раньше, чтобы дать вам время оценить все. Туманова больше нет. Да и был ли? Не померещился ли всем разом? От скуки и жизненной пустоты… Неплохая гипотеза, или фабула для романа, не найдете ль? Десятка два дам ее охотно разделят. Не вы? Что ж! Но очень уж все похоже на опереточную интригу – этого вы отрицать не станете?

Теперь поглядите далее. Я этому реально существовавшему или уж не существовавшему Туманову – единоутробный брат. Но благодаря стечению обстоятельств, мы с вами – одной среды, одного воспитания. Ироническое восприятие мира и для меня, и для вас – единственное спасение от скуки и глупости так называемых современных идей. Понимаем друг друга с полуслова, читали одни книги, видим остро и точно, предвзятости избегаем, не любим дураков и тушеной капусты, боимся толстых белых гусениц и промышленных рабочих. Чего же более? Мы с вами, Софи, просто-таки созданы друг для друга, и вся эта история с Тумановым – рука провидения, которая…