Шрифт:
– Не созданы. Не трудитесь. И знайте наверное: я с вами на одной версте срать не сяду.
– Однако! Вы переняли от моего братца более, чем можно было думать…
– Отнюдь! Это мое собственное, коренное. Вы просто не разгадали. Это с ним, а не с вами мы были созданы… Прощайте!
…Он больше не пытался идти с нею рядом. Остановился посреди набережной (благо уличное движение, практически отсутствовавшее, вполне это позволяло), глядя даже не ей вслед, а – в пространство, забыв надеть на лицо возмущение, разочарование или уж пресловутую иронию, что ли. Произошло это потому, что ему вдруг стало невыносимо, до боли, обидно. Как бывало в детстве, когда он ловил восхищенно-любовные взгляды матери, обращенные к брату Николаю. И потом, все эти годы, когда он разыгрывал из себя игривую левретку, таская за ней нюхательные соли и подушечку для ног… А она с тупым чухонским упорством разыскивала кучерова ублюдка!
Момент истины наступил там, на пожаре. Момент его триумфа – так он тогда думал. Кретин. Вот – она наконец увидит, оценит!..
После того, как она поговорила с ублюдком, глядеть и оценивать стало некому.
И вот – последнее. Он никогда не получит эту женщину. Которая, будучи похищенной, бесстрашно сражалась, и в конце концов вывела его из строя и убежала голая по осенним полям… Которая приняла от рыцаря в сверкающих доспехах рубиновое ожерелье и разом затмила всех этих малокровных девиц и дам… Которая принимала его ухаживания, но пыталась обольстить неуклюжего Константина… Которая спала с Тумановым в одной постели и позволяла ему… И ведь он знал, что этот вот разговор закончится именно так. Черт возьми, он все всегда знал! Но слишком хорошо привык убеждать себя, играя в левретку.
А, может, это и не игра вовсе? Может, он в самом деле…
Молодой человек засмеялся и заплакал, выронив шляпу и глядя, как ветер катит ее по набережной. Что ж… По всей видимости, мир действительно устроен так, что всему когда-нибудь приходит конец. Беспечная молодость проходит, как и все остальное. Он чувствовал, как прямо сейчас, здесь, на берегу странной реки-протоки, становится, наконец, окончательно взрослым. Надежды и мечты юности покидали его вместе с улетевшей шляпой. Никто и никогда не пожалел и не попытался понять его. Он тоже не станет никого жалеть.
Если бы кто-то из досужих прохожих в этот момент остановился и понаблюдал за ним, то мог бы, пожалуй, и испугаться, ибо постепенно сквозь смех и слезы, сквозь мягкие и достаточно неопределенные черты молодого человека явственно проступало совершенно другое, хотя и схожее чертами лицо. Лицо жестокого, сильного и готового на все хищника.
– Софья Павловна! Там… – Ариша вошла из сеней в чулках, привычно спрятала руки под передник. – Там Рувим со станции привез… барышню или уж… не знаю… Вас добивается…
– Так зови! – Софи плотнее запахнула меховую кроличью безрукавку. Последние дни она постоянно мерзла.
– Дак звала, не идет. Говорит… невнятное что-то…
Софи поднялась, как-то болезненно и нелепо ощутив свою постепенно проявляющуюся неуклюжесть, всунула ноги в калоши и вышла на крыльцо.
– Даша! Это ты?! Ну что ты там?! Хочешь меня совсем заморозить? Иди сюда немедленно!
Дашка послушалась и, кособочась и пожимаясь, просочилась в комнату. Подавая чай, Ариша смотрела на гостью с подозрением и поджимала губы. Софи ухмылялась себе под нос. Дашкин приезд неожиданно развеселил ее.
– Орешков у меня для тебя нет, – развела руками Софи. – Уж извини, не грызу.
– Да что вам! – Дашка всплеснула руками. – Куда ж вы вообще… И как же я… Да у вас…
– Не канителься, Даша, – строго сказала Софи «учительским» голосом. – И пей чай. Все правильно.
Софи прислушалась к себе. Ей вовсе не приходилось ломать себя и что-то скрывать, потому что, действительно, совершенно никакого неудобства от Дашкиного гостевания она не ощущала. Отчего же с Грушенькой было не так? Почему после каждой встречи с ней хотелось вымыть руки и лицо с мылом, а то и полы со щелоком? Что ж тут? «Если уж суждено, то что бы Грише в Дашку влюбиться?» – подумала Софи и едва удержалась, чтоб не расхохотаться от подобного дурацкого предположения.
Дашка тем временем медленно и степенно рассказывала о положительных и нравственных переменах, которые произошли в ее жизни. Касательно их причин и движущих сил она из себя разъяснить не могла, и, если верить Дашке, то получалось, что Пресвятая Богородица на время забросила все остальные дела, и руководит Дашкой ежеминутно и непосредственно.
Все это было достаточно мило, но все же один отчет о достигнутом вряд ли сподвигнул бы Дашку на столь необычное и длительное путешествие.
– Даша! А ты чего ж приехала-то? – решилась спросить Софи, вволю наслушавшись о невероятном уме названного Дашкиного братика Кирюшечки.
– Ой, я и забыла совсем! – воскликнула Дашка. – Вот голова-то дырявая! Правильно маманечка говорит: глупее тебя, Дашка, только на выставке поискать! Я же Лизаветины вещи к вам привезла! Мне следователь отдал, а я… Ну, там тряпки всякие мне не по размеру, а вам не по чину, так я сестричке отдала, а тут вот – записи какие-то, книга, да мелочи – это, я решила, вам…
– Лизаветины вещи? Мне? Почему? – растерялась Софи. Движение Дашкиной логики осталось ей абсолютно непонятным. Впрочем, на объяснение надежд почти не было.