бульвар, на котором провела однажды несколько часов в ожидании, старенькую женщину в пестрой фланелевой

кофте, подумала: вот не ошиблась, так и есть, это его мать. Хорошая старушка.

Письмо было не многим длиннее телеграммы. Оля сообщила только то, что едет в Новгород с подругой, у

которой в тяжелом положении отец, и что скоро вернется.

Дома ее уже хватились. Павел Петрович бранился, говорил, что это безобразие, осталось несколько часов

до самолета, не бродяжить надо по дворам, а собираться и хотя бы немного поспать.

Поспать удалось совсем немного, не больше трех часов. Павел Петрович с трудом растолкал Олю в

половине шестого; открыв глаза, она тут же их вновь закрыла. Так повторялось несколько раз. И только когда

Павел Петрович сердито сказал: “Ну как хочешь, Варя одна поедет”, она проснулась. К ее удивлению, Варя уже

была умыта, одета и готова к отъезду. Есть в такую рань никому не хотелось. Поехали на аэродром без завтрака.

И вот всю дорогу до Москвы в самолете Оля очень хотела есть.

В Москве они опустились на Внуковский аэродром, здесь предстояла пересадка на самолет до

Ленинграда. Оля оказала, что было бы хорошо съездить и посмотреть Москву. Но выяснилось, что до

ленинградского самолета ждать около трех часов, а езды до Москвы на автобусе почти час. Еще чего доброго

во-время не возвратишься да и опоздаешь. Поэтому они, зарегистрировав свои билеты на пересадку,

немедленно отправились в ресторан. Оля ела долго, со вкусом, заявив, что денег у них достаточно и поесть

можно в полное удовольствие.

Полет от Москвы до Ленинграда проходил с меньшим комфортом, чем до Москвы. Прежде всего Варя и

Оля попали уже не в такой самолет, где мягкие глубокие кресла, из-за высоких спинок которых не видно ни

того, кто впереди тебя, ни того, кто сзади, где сидишь этаким индивидуалистом и почитываешь, где есть

различные устройства для того, чтобы на тебя вдруг подул свежий ветер или для того, чтобы в самолете сделать

тепло.

Здесь было иначе. Здесь были откидные стулья, подобные тем, какие бывают в кино, только не

деревянные, а железные, все сидели на них вдоль стенок самолета друг против друга, как в трамвае. Посредине

был пол, обитый алюминиевыми листами, исцарапанными, обшарпанными различными тяжелыми предметами,

потому что в таком самолете главным образом возили грузы, а не пассажиров. Сидеть было жестко и неудобно.

После того как пассажиров впустили в самолет, до отлета прошло не менее пятнадцати минут; за это

время июльское солнце накалило обшивку, и температура в самолете поднялась до тридцати пяти градусов. Все

сбрасывали плащи, пиджаки, жакеты, развязывали галстуки, расстегивали воротники.

Перед самым отлетом вошло еще трое пассажиров: старенький православный батюшка в соломенной

шляпе с черной лентой, в черной рясе я в русских сапогах, попадья, тоже старенькая и тоже в черном, и человек

лет тридцати, который изо всех сил старался не показать виду, что он пьян. Войдя, он сразу же улегся на два

откидных сиденья, поджал ноги, положил руки под голову, с которой на пол упала измятая шляпа, и тотчас

уснул. Молодой, но чрезвычайно солидный и хорошо упитанный толстяк в голубой шелковой рубашке — по

внешнему виду он мог быть и модным сапожником, и администратором небольшого театра, и оценщиком из

скупочного пункта случайных вещей, и барабанщиком из ресторанного оркестра — произнес тоном

собственного превосходства над этим жалким пьяницей:

— Пьяному в самолет лучше не садиться, можете мне поверить. В воздухе надо пользоваться лимонами.

— Он вынул из чемоданчика баночку от леденцов. В баночке лежали тонко нарезанные и пересыпанные

сахарной пудрой ломтики лимонов. Молодой толстяк положил один из них в рот. — Это предохраняет, — сказал

он, съев ломтик, — от неожиданностей и неприятностей. А с этим типом, — он небрежно кивнул головой в

сторону спящего, — мы еще хлебнем горя. Поверьте мне, уж я — то знаю.

Самолет пошел, набирая высоту. Батюшка и матушка, которые удобно и тихонько устроились возле

кабины пилота, сняли крышку с плетеной корзины, раскрыли берестяной туесок, матушка расстелила на