технические открытия, а дважды после войны он еще получал и Сталинские премии. Иван Иванович не был

скопидомом, он не думал, как некоторые, что для него когда- нибудь придет то, что эти некоторые называют

черным днем, он не откладывал деньги в банк, в кубышку. Этим и пользовались так называемые его друзья; они

таскали его по ресторанам, льстили ему, восхваляли и славословили его. Он за них платил, он познавал им цену,

он презирал их и никогда не вступал с ними ни в какие откровенные разговоры.

В эту осень, когда материализовалась новая его идея и был создан станок, в котором вместо

сверхпрочных стальных резцов работали пластинки из жести, любители выпить и погулять за чужой счет вновь

окружили Ивана Ивановича плотной стеной: вновь предвиделось крупное вознаграждение. Ивана Ивановича,

молчаливого, угрюмого, окруженного этой группой, почти каждый вечер можно было видеть и в “Метрополе”,

и в “Глории”, и в “Северном сиянии”, и даже в пивных и буфетах.

В первых числах сентября открылась областная промышленная выставка. Станкостроительный завод

совместно с Институтом металлов демонстрировал на выставке новый станок, созданный по идее Ведерникова.

В день открытия на выставку приехал первый секретарь обкома партии Ковалев. С ним был незнакомый седой

товарищ, как потом выяснилось, заведующий одним из отделов ЦК партии. Ковалев и товарищ из ЦК подошли

к новому станку, вокруг которого в ту минуту собрались конструкторы, директор завода, Павел Петрович и

несколько рабочих — монтажников и наладчиков. Секретарь обкома и его спутник заинтересовались станком.

Ковалев спросил, нельзя ли запустить станок в работу.

Один из инженеров завода, изготовившего станок, положил под режущий аппарат станка стальной диск

толщиной миллиметров в пятнадцать. Нажав ногой педаль, он включил ток, и без единого звука диск распался

надвое. Инженер повернул его и разрезал еще раз, теперь уже на четыре части.

— Кто автор станка? — спросил представитель Центрального Комитета.

— Авторов конструкции много: и наше институтское конструкторское бюро, и заводское бюро, —

ответил Павел Петрович. — А идею предложил Иван Иванович Ведерников. Доктор технических наук.

— Слышал, — сказал Ковалев. — Говорят, что он пьет очень. Это правда?

— Да, — подтвердил Павел Петрович, — правда.

Пришлось отойти в сторону и рассказать Ковалеву и его спутнику об Иване Ивановиче. Павел Петрович

не скрыл ничего, он даже сказал и о том, как вместе с Ведерниковым пил однажды под луковицу.

— Жаль товарища, — заметил представитель ЦК. — Мог быть выдающимся ученым.

— Он и так выдающийся ученый, — уверенно сказал Павел Петрович. — Я лично его очень ценю и

уважаю.

— Если он вам дорог, если вы его уважаете, — сказал Ковалев, — вы обязаны помочь ему избавиться от

тяжкого недуга. Если бы вам удалось найти путь к его сердцу, было бы сделано великое дело. Надо бы вашему

партийному бюро, товарищ Колосов, быть повдумчивее, почеловечнее. Я слыхал, вяло оно у вас работает.

Тут бы Павлу Петровичу воспользоваться случаем да и рассказать секретарю областного комитета партии

все, что он думал о Мелентьеве. Но Павел Петрович не был мастером использования случаев. Он промолчал.

Вечером он поехал к Ивану Ивановичу в Трухляевку. Иван Иванович спал в комнатке за русской печкой,

отгороженной от горницы матерчатой занавеской. Хозяйка, старая одинокая женщина, от которой пахло парным

молоком, потому что она только-только подоила корову, сказала Павлу Петровичу, что лучше бы он не будил ее

постояльца, что таких постояльцев днем с огнем не сыщешь; видно, бог ей такого послал: и тихий, и душевный,

и в карты с ней зимним вечерком в дурачки сыграет, а как выпьет, да за гитару возьмется — вот на стене висит,

от покойного мужа осталась, — да запоет, обревешься вся, слезами уплывешь, так тебя за душу схватит.

Они вышли на улицу. Было холодно. Павел Петрович поплотнее запахнул пальто и сел на скамейку у

ворот. Села и хозяйка. Разговорились. Она рассказала о том, как к ее постояльцу приезжают по очереди две

глупые старухи и еще не старая, красивая, но не так чтобы тоже дюже умная его жена. Старухи жалуются ему