университет по литературе, открытый при педагогическом институте. Занятия литературой он совмещал с

учением в вечернем металлургическом техникуме, все вечера у него были заняты. По воскресеньям он ходил в

музеи, пристраивался к какой-нибудь экскурсии, бродил за ней и слушал объяснения экскурсовода. Если для

него в этих объяснениях оказывалось что-либо непонятное или его что-либо заинтересовывало особо, он шел в

вестибюль музея, пристраивался к следующей экскурсии и выслушивал объяснения другого экскурсовода. Он

читал множество книг; иногда далеко за полночь, тайно от матери.

Первые книги, какие он прочел, были “Как закалялась сталь” и “Овод”. Потом он читал о Спартаке, о

Степане Разине и Емельяне Пугачеве, о декабристах — о бесстрашных борцах всех эпох и народов. Его

заявление на бюро райкома комсомола было не случайным, что он, дескать, вырабатывает и будет вырабатывать

в себе отвагу и мужество. Ему нелегко было решиться голой рукой разрубить струю огненного шлака, но он

решился; он решил разрубить и струю стали. И когда кипящая сталь обожгла ладонь, когда прямо в мозг

ударила, как гвоздь, острая боль и когда запахло горелым мясом, у него хватило мужества не заорать, не завыть,

а более или менее спокойно сорвать огненную нашлепку с руки вместе с мясом, до кости, и без посторонней

помощи дойти до медпункта. Бледный, с дрожью в теле, он храбрился перед фельдшером: “Ошпарился

маленько. Ожог первой степени. Смажьте чем-нибудь”.

Виктор Журавлев умел размышлять, раздумывать, следил за газетами и журналами, но он никогда не лез

в разговор, если его не спрашивали, не кичился своими знаниями, не выставлял их напоказ. Иной раз старики

усядутся перед печью — все в ней идет нормально, можно покалякать, или, например, сойдутся в обеденный

перерыв, запивая бутерброды чаем. И толкуют, толкуют, особенно по международным вопросам. И разводят они

такую доморощенную дипломатию — слушать тошно. Журавлев не полезет в спор со стариками. Зачем?

Послами во Францию или в США они уже наверняка не поедут, пусть тешатся и мирно живут и работают.

Может быть, и старики хорошо относились к Журавлеву, потому что — уважительный парень.

Как он сам рассказывал Оле, у него была тяжкая драма из-за девушки, которая уехала на Дальний Восток

и не захотела вернуться. Шли годы, ему казалось, что он ее все еще любит, все еще страдает о ней. Но время

тоже делало свое упрямое дело. Встретив Олю — не тогда, конечно, не на бюро райкома, где Журавлев и в

самом деле подумал, что перед ним отвратительная ханжа, блюстительница нравов, какие встречаются не

только среди старых, но и среди молодых дев, и не тогда еще, когда она пришла к нему в цех, а позже, в пору

катания на лодке, и еще позднее, бродя с нею по городу и рассуждая обо всем на свете, — он позабыл

покинувшую его девушку, он влюбился в Олю, увидев, что она неизмеримо нужней ему, в миллион раз

любимей, чем была та девушка. Он полюбил ее горячо и нежно, и, в соответствии со своим характером,

романтично. Он никогда бы не осмелился ни обнять ее, ни поцеловать, если бы Оля сама вдруг однажды не

обняла его и не поцеловала. Он ей был за это бесконечно благодарен, она облегчила ему великий мужской труд

любовного объяснения.

Виктор следил за струйкой быстрых пузырьков в вине и думал о том, что ему очень бы хотелось быть тут

всегда, с Олей и с Павлом Петровичем, что ведь он, Виктор, тоже со временем что-нибудь да будет стоить в

сталеварении, и, как сказать, кто поручится, не окажется ли он верным помощником Олиному отцу, если не в

самой науке, то в претворении науки в жизнь, в практику, в производство. Ведь бывший заместитель Павла

Петровича, Константин Константинович, уже зачислил его в бригаду, которая на днях начнет разрабатывать

новый метод борьбы с водородом в слитках по идее, предложенной Павлом Петровичем. Говорят, что и сам

Павел Петрович примет участие в работе бригады.

Оля закончила рассказ о своем первом дне учительницы истории и снова задала вопрос о дне рождения.

— Хорошо, — сказал Павел Петрович, — пожалуйста, гуляйте. Только без меня. Я, видимо, староват для

празднеств, хочу тишины и уединения. Ну, дорогой мой Журавлев, будьте здоровы! — Он встал и ушел к себе в