друг на друга и на жену. Он все слушает их, ни слова не скажет, потом выдаст несколько сотенных, а старухам

только того и надо. У жены в деньгах недостатка нет, ни на кого она не жалуется, только укоряет его, плачет,

кидается в него разными предметами, кричит, что знает, почему он тут живет, что к нему сюда девки, какие-то

его лаборантки бегают и что я — это про меня-то, товарищ дорогой, подумайте только! — кричит про меня, что

я старая сводня и по мне исправдом скучает. Вздорная баба, непутевая. Правильно сделал он, что ушел от такой.

Досидели до полной темноты. Прежде чем уехать, Павел Петрович вернулся в дом и посмотрел, не

проснулся ли Иван Иванович. Но тот попрежнему спал на деревянной самодельной кровати, подложив под щеку

сложенные руки, спал тихо и спокойно, и, может быть, в его мозг уже запала песчинка новой идеи. Наступит час

вспышки, и потом пойдут месяцы исканий, сумасшедшего, напряженного труда. Может быть, это последние

дни или даже часы его свободы от добровольно носимых вериг любимой науки. Сколь же верен он своей науке,

сколь сладостно то удовлетворение, какое дает она ему в конечном счете, если он во имя ее живет, оставленный

всеми, вот в этой конуре, где шаткий столик со вспузырившимися над ним обоями, за которыми шуршат

тараканы, и на столике ученическая чернильница-непроливайка и несколько школьных тетрадей в серых

обложках. “Я дам ему рекомендацию в партию, — сказал себе Павел Петрович. — Как только исполнится год

нашей совместной работы, непременно напишу ее. Пусть делает с ней что хочет”.

На следующий день он выбрал время посетить городскую квартиру Ивана Ивановича. Это была

отличная, просторная квартира в новом доме, с лифтом, с ванной, на солнечной стороне. Павла Петровича

встретили в передней уже известные ему по рассказам две старухи. Обе они стояли перед ним, закутанные в

платки.

Павел Петрович сказал старухам, кто он такой, — они обрадовались, что видят перед собой директора

института; каждая старалась затащить его в свою комнату. Он выслушал обеих, убедился в том, что домохозяйка

Ивана Ивановича права: в самом деле, они только и знали, что жаловаться на Ивана Ивановича, который одной

из них приходился сыном, а другой — зятем, на его жену, которая для одной была дочерью, а для другой —

невесткой.

Павел Петрович попытался было объяснить им, что нехорошо получилось: распалась семья; они

закричали, что такой семье так и надо, пусть распадается. Потом он намекнул, что их, старух, можно было, бы

расселить в разные дома, дать каждой по хорошей и красивой комнате, но они снова дружно закричали, что

этому не бывать, и раз он такое предлагает, значит его подослали хитрая Шурка или пьяница Ванька, что он их

шпион, что они лучше умрут, а с места не стронутся.

Озадаченный Павел Петрович прошелся по комнатам, осмотрел прекрасный, хорошо обставленный

кабинет Ивана Ивановича и с огорчением подумал о комнатке в Трухляевке, о непроливайке и отставших обоях.

Кабинет занимала мать Ивана Ивановича, жирная старуха. На кожаном диване громоздились ее

пятидесятилетней давности перины, повсюду были раскиданы толстые суконные юбки, какие-то непонятные

изделия из розовой фланели, мотки разноцветной шерсти с воткнутыми в них спицами. И стоял душный,

мерзкий запах. Павел Петрович спросил, чем это так отвратительно пахнет. Старуха сказала, что у нее болит

нога и одна знающая женщина посоветовала ей натираться ксероформом, вот маленечко запашок-то и идет.

Ваньку с него — смех, да и только! — с этого запаху, мутило. На балконе всю ночь сидел, пока еще в

Трухляевку не переселился.

В то время, когда Павел Петрович толковал со старухами, перед Иваном Ивановичем Ведерниковым, у

него в кабинете, в центральном корпусе института, сидел Липатов.

— Видел ваш станок, — говорил Липатов тоном величайшего знатока металлорежущих станков. —

Великолепный станок с несомненным будущим. Мне, видимо, придется его популяризировать, писать о нем

статью в журнал или даже отдельную брошюру. Хорошо бы нам с вами посидеть вечерок-другой, потолковать

пообстоятельней.

— Извольте, — ответил Иван Иванович угрюмо. — Я к вашим услугам.

Хорошо бы в более интимной обстановке, — продолжал Липатов. — За накрытым столом, за дружеской