мексиканцев, ворвавшись в Калифорнию тоже за золотом. За золотом, грызя друг другу глотки, ползли они по

ледяным пространствам Клондайка. Во всех частях света лилась кровь людей, периодически заболевавших

золотой лихорадкой. Через золото виделось людям счастье, потому что счастье начиналось только там, где

кончалась бедность.

Велика и могущественна была сила золота. Золото владело судьбами людей. Но железо и сталь завладели

судьбами целых народов и государств. Узлами кровавых противоречий легли на границах Франции и Германии

Рурский и Саарский бассейны, богатые железной рудой и каменным углем. Сколько десятилетий подряд не

дают покоя воинственным капиталистам наши Донбасс и Криворожье! Почти целое столетие не угасает пламя

войн в юго-восточной Азии, где в недрах земли лежат редкие металлы, необходимые для выплавки драгоценных

легированных сталей. Государства соревнуются в строительстве доменных печей, бессемеровских конвертеров,

мартенов, печей, работающих на электрическом токе, — у кого больше чугуна и стали, у того и сила.

“Вот вам история, вот вам и металлургия!” — сказал в тот вечер Павел Петрович и достал из своего

книжного шкафа длинный ящик, обитый черной тисненой кожей. В ящике, на малиновом бархате, лежали две

искусно отделанные золотом и перламутром, слегка изогнутые сабли. Павел Петрович взял одну из них в

правую руку, а левой рукой подкинул в воздух лоскут прозрачной шелковой ткани. Сабля сверкнула, свистнула,

и лоскут на лету, в воздухе, был разрублен пополам. “Это, — сказал Павел Петрович, — древний азиатский

клинок из так называемой булатной стали табан. Лет семьсот назад искусство приготовления табана было

утеряно азиатскими металлургами. А вот, — Павел Петрович взял из ящика вторую саблю и повторил опыт с

лоскутком шелка, который и на этот раз был разрублен так же чисто, — вот шестьсот лет спустя наш

соотечественник и мой тезка Павел Петрович Аносов разгадал многовековую тайну булата и изготовил свой

табан”.

Варю взволновали скрытые в веках тайны металлургии, она принялась расспрашивать Павла Петровича

о булатах. Он сказал тогда, что булаты устарели, что в наше время гораздо проще изготавливается сталь

значительно более ценная и с гораздо более высокими качествами, чем булатная. То, что было когда-то

искусством одиночек, стало делом массовым, промышленным. Но Варю булаты продолжали волновать; каждый

раз, бывая у Колосовых, она все возвращалась к разговорам о них. Павел Петрович рассказал Варе о древней

булатной стали вутц, которую полторы тысячи лет назад изготовляли в Индии, о хорасанских клинках, о

харалужных мечах. “Помните в “Слове о полку Игореве”: “Яр туре Всеволодие…” как там?.. “гремише о

шеломы мечи харалужными”. Или, если вы читали роман Вальтера Скотта “Ричард Львиное Сердце”, — там

ведь происходит нечто такое, что я вам уже демонстрировал. Там английский король и арабский султан Саладин

соревнуются в рубке шелкового платка, подброшенного в воздух. Победил, как известно, султан, у которого

сабля была из “дамасской”, то есть из знаменитой булатной стали, производившейся в Дамаске. Кстати, это

производство прекратилось еще в четырнадцатом веке, когда Сирию покорил небезызвестный Тамерлан. Всех

мастеров булата он увез из Дамаска в Самарканд”.

Варя бегала по библиотекам, ей казалось, что, роясь в книгах, в которых рассказывалось о производстве

металлов в старину, она продолжает изучать историю, на самом же деле она незаметно для себя увлеклась

металлургией.

Да, вот здесь, в кабинете Павла Петровича, началось это ее увлечение.

Апрельский ветерок попрежнему вздувал гардины, шелестел бумагами на столе. Варя стояла на ковре

посреди кабинета, ей было грустно и жаль прошедшего. Она жалела Павла Петровича в его одиночестве, она

прекрасно понимала, что ее и Олино общество, как бы они ни старались, не может заменить ему Елену

Сергеевну. Часто, когда Павел Петрович сидит вот тут в кресле за столом и, подперев щеку рукой, долго-долго

смотрит в окно, Варе хочется подойти к нему, обнять его голову, прижать ее к груди, но только молча,

совершенно молча, без единого слова, — от слов может все испортиться. Да, хотелось бы. А нельзя. Нет, нет,