в самый мощный телескоп. Он сам ее открыл, вот в чем дело. Он! Сам!

— Странная аналогия, папочка! — сказала Оля. — Разве ты открыл новые дома культуры, школы, жилые

дома, заводы, разве ты пустил тут троллейбус, заасфальтировал улицы?

— А кто же? — Павел Петрович обернулся на переднем сиденье.

— Ну кто! Строители, — сказала Оля.

— Нет, я, мое поколение! Смотри! — Машина медленно катилась по мосту через впадающую в Ладу

речку Журавлинку. За мостом открывалась западная окраина города, вся сплошь в заводских трубах и кровлях.

— Смотри! — повторил Павел Петрович, когда они уже спустились с горбатого мостика на асфальт прямого и

такого длинного проспекта, что он, казалось, уходил за горизонт. — Лет двадцать семь назад мы перебегали

через Журавлинку по хлюпающим, прогибающимся доскам, месили грязь вот тут, где сейчас едем, добирались

до паровозика с четырьмя вагончиками, он ждал нас вот там, где сейчас районный Дворец культуры, и ехали на

свой завод в этих вагончиках, что селедки в бочке. Двадцать пять лет назад построили деревянный мост и

пустили трамвай прямо из города к заводу. Тогда же заложили фундаменты Дворца культуры, вот того

универмага, фабрики-кухни и, смотрите, всей этой перпендикулярной улицы. Странная уличка, не правда ли?

Дома одинаковые, что близнецы, соединены меж собой какими-то никчемными арками. Сейчас над ними

смеются, говорят: вернешься навеселе — и своего дома не найдешь, будешь во все двери стучаться, такие они

однообразные. А в ту пору, когда они еще строились, мы часами простаивали возле этих домов. Мы радовались,

глядя на них, мы спорили тут о будущем, о судьбах страны и мировой революции. Каждый камень, каждый

кирпич, каждый вбитый гвоздь, хоть это гвоздь и кирпич, были для нас ласточками будущего. Мы жили в

общежитиях, ели всухомятку, у нас не было запасной пары белья, не говоря уж о костюмах и всяческих

галстуках, но думали мы не о них, благах жизни, радовались отнюдь не им, если они вдруг и появлялись, а вот

этим кирпичам и гвоздям. Стоп! — сказал Павел Петрович шоферу. — Выйдемте, товарищи, на минутку.

Вышли возле огромного здания, как бы состоявшего из беспорядочного нагромождения уродливых

кубов, частью бетонных, частью стеклянных.

— Первая школа, построенная в нашем городе после революции, — сказал Павел Петрович. — Тогда

архитекторы увлекались вот такой чертовщиной.

— До чего же безобразно! — воскликнула Оля.

— Вот видишь, для тебя это безобразно, — сказал Павел Петрович, — а для меня… Ну что говорить!

Здесь я когда-то впервые встретился с твоей мамой.

— Разве? Вот тут, в этом здании?

— Да, наш заводский комсомол устроил лекцию, как сейчас помню: “Есть ли жизнь на других планетах”.

Мы сидели с твоей мамой рядом… Мы поглядывали друг на друга, но не сказали друг другу ни слова. Первое

слово было сказано, лишь когда меня прислали ремонтировать бетономешалку, возле которой мама работала

отметчицей.

Павел Петрович говорил “мама”, но видел он худенькую белокурую девушку, почти девочку, которую

очень волновал вопрос: есть ли жизнь на других планетах. Обсуждению этого вопроса было посвящено их

первое свидание, точнее — не свидание, а первое совместное возвращение с завода в город. Шесть километров

они шли пешком. В следующий раз они снова шли пешком, но планеты уже были возвращены туда, где им и

надлежало быть, — в темные бездны вечного пространства. Говорили в тот раз о земной жизни. Для земных тем

не хватило не только шести коротких километров, но и многих, многих лет совместного пути, еще многое так

вот и осталось нерешенным, еще о многом надо было поговорить с Еленой, многое ей рассказать, о многом

посоветоваться… Леночка, вот те камни, по которым ты ступала в своих первых туфельках на высоких

каблуках. Их покупали в новом универмаге, ты там же, у прилавка, надела обнову, счастливая вышла на улицу,

но в соседнем дворе туфельки пришлось снять, ноги в них ходить не хотели. Сколько было слез и отчаяния. Вот

они, эти камни, бруски диабаза… Десятилетия их не тронули, только навели глянец.

Павел Петрович молча стоял посреди тротуара перед кубической школой, прохожие задевали его. Он не