Шрифт:
Звук пресекся.
Парень кричал:
– Дайте договорить! – Швырнул микрофон под ноги.
Зал загудел, заулюлюкал.
– Охрана! – крикнул, привстав, Певец. – Да успокойте его!
На парня бросились с первого ряда несколько охранников и активистов, поволокли, он кричал:
– Родные! Простите! Это правда!
Ком с кричащим посередине пронесся через зал и выпал в двери.
Певец встал, поднял микрофон.
– Вот сразу звук дали… А до этого что? Не понимали меня? Почему не отключили? Дорогие друзья, то, что мы сейчас услышали, – это… Знаете, что это? – он театрально приподнял брови.
– Что? Что? – раздались вскрики.
– Это любовь.
Недоуменные аплодисменты.
– А теперь о серьезном. Я не хотел вас огорчать. Действительно, Лера Андреева, прекрасная девушка, спортсменка, наша активистка, пропала. Об этом говорить больно. Она поехала на Байкал, и ее сейчас ищут. Я молюсь о том, чтобы с ней все было в порядке. Надеюсь, на следующем Слете мы увидим ее целой и загоревшей. Но это больно, это большая тревога. А Володя ее любил, они собирались пожениться, он только недавно мне рассказал про это… Вы представляете, какая для него травма? Ну вот, у него и началось… В организации текучка. Кто-то приходит, кто-то отходит. И Володя теперь всех, кто не приходит или кто не хочет больше выходить на связь, считает без вести пропавшими. Грустно это. Правда? Я просил Вовку не говорить ничего. Как бы ему ни было тяжко. Он не сдержался. Бывает. Я прошу вас всех, всех нас: давайте оставим это между нами. Нас – сто пятьдесят человек, тут сидит как минимум один журналист, я вас очень прошу: ради человечности, давайте пощадим Катиных родственников, давайте не раздувать их горе, не примешивать сюда эту проклятую грязную политику… Давайте не будем болтать. Договорились?
– Да-а-а! – выдохнул зал.
– Вот и ладно. Вы знаете, наш график скомкался. Оставшиеся рабочие моменты можно перенести в кулуары… Есть?
– Да-а-а!
– Можно я еще чуть-чуть спою?
– Да-а-а!
Он встал в задумчивости, зевнул, расслабляясь, микрофон болтался в тряпичной руке. И вдруг:
– Ой, ребята, извините, не могу… Сердце так стучит, не могу. Давайте лучше пойдем, кто куда, и всегда будем помнить друг друга.
Степан вышел на улицу, неприязненно вдохнул холод осени, ныл желудок. Было обеденное время – захотелось шашлычка с жирком и грамм двести водочки, чтобы идти по такой же стылой осени, но уже с приятцей, когда холод ласкает разгоряченное лицо, а ветреная стынь тебе прислуживает, храбрый холод – продолжение обеденной расслабленности, ветерок – послесловие к мясу и спирту…
Из спортклуба выходили ребята, по одному, по двое, стайками.
Вышла девочка с лицом, похожим на карнавальную маску. Оно было симпатично-потешное и деловито-неподвижное. На голове сидела белая шапочка с красным помпончиком.
– Девушка, – позвал Степан. – Девушка!
Она обратила на него строгие глаза сквозь лукавые прорези маски.
– Слушаю…
– Я там тоже был, – с обезоруживающей, как показалось ему, простотой, сказал Степа. – Ты меня видела?
– Мы на «ты»? – она отвернулась и направилась к метро.
– Вы на метро? – он пошел с нею рядом, потому что ему надо было в ту же сторону.
– Мы с вами незнакомы… – пробормотала она.
– Да я знаю… Я просто журналист… Из газеты «Реакция».
– Ой, знаю. Ниче, прикольная такая, – тотчас растерялась она.
– Я репортаж готовлю. Мне нужен кто-то из активистов. Кто-то из птенцов. У метро есть кафешки. Посидим, пообедаем? Расскажете про себя? Согласны?
– Да вы что! – Она на ходу повернулась, теперь уже строгими были прорези маски, а глаза сверкнули живым задором. – Я никогда интервью не даю. Я больше по спортивной линии. Меня оттуда и вербанули сюда…
– Какой спорт?
Она замялась:
– Неловко даже говорить.
– Почему неловко? Все ловко, если этим занимаешься. – Его фраза прозвучала с интонацией старшего обольстителя.
– Женский футбол!
– Оба-на! Круто!
– Ну так…
– И давно?
– С детства. Ладно. Пока. Вам бы тоже не мешало подтянуться… – Они остановились у конечной точки. – Побежала я. – И она нырнула в метро «Пионерская».
Степа сел в кафешку, где оказалось дымно, мрачно, пестро, пьяно. Кафешка была кавказская, и была как один целый кавказец, небритый, в кожанке, гортанный, в цветастом кашне, наодеколоненный, курящий. Сплевывающий. «Приятного аппетита», – пожелал себе Степа и заказал помидоры со сметаной, суп харчо, лаваш и сто грамм коньяка «Московский».
Девушка, ее звали Оля Соколова, доехала от метро «Пионерская» до метро «Войковская», села в троллейбус и пропилила три остановки.
Степа доел, расплатился с крупной льстивой женщиной-подносчицей, у которой усатенькое спелое лицо напоминало хурму королек. Глянув на ее лицо, он рассеянно подумал: «Хорошо бы десерта, фруктов там…», но вышел в холод, где подумал: «Как же быстро темнеет. Вроде еще холоднее стало. Но коньяк греет». Залез в метро.
Оля, покинув троллейбус, подумала: «Как же быстро темнеет! Приду домой – надо пылесосить комнату. Поужинаю с родителями. Надо еще задание сделать, завтра коллоквиум в институте. Потом – тренировка. Чертова жизнь!»
Она пошла асфальтовой дорожкой от остановки сквозь темень деревьев к ярко освещенному супермаркету.
– Девушка, – услышала она второй раз за день. – Девушка! – Обернулась. – Извините, девушка… – Мужским голосом просителя говорил темный человек.
– Что вам?
– Это вы обронили? – Он протягивал ей что-то.
«Нет», – хотела сказать Оля, но предмет сам придвинулся к ней, рывком мужской руки. Тряпка, через которую железные пальцы схватили за нос. «Пусти, козел…», – успела подумать, ощутила запах… запах правды, и как будто кто-то срывает с нее маску, и попала в облако… Душное облако золотилось, в нем отчаянно пел соловей.