– Но она-то как же…

– Ты хочешь спросить: есть ли желающие стирать иней с ее мраморных членов? Не знаю, ей-богу… Если бы не эта хтоническая жадность к блеску и всем прочим проявлениям высшего света (меня она попросту пугает), мы бы наверное с Юлией не только поладили, но и могли бы неплохо проводить время. К примеру, совершать набеги на антикваров… Ты знаешь, я люблю сам обставлять помещения, и отнюдь не прочь подобрать цвет ламповых подставок под цвет ламбрекенов. Но Юлия! Она может потратить три дня на вдумчивый просмотр образцов каминных экранов! Недавно почти месяц (!) ежедневно (!) ездила в художественный салон, который держит некая Варвара Остякова (подробно о судьбе остячки Варвары и ее появлении в Петербурге см. роман «Наваждение» – прим. авт.), и оборудовала целую комнату в каком-то самоедском стиле – со шкурами, бубнами, росписями по стенам и прочим. Очень, кстати, недурно вышло, даже Дмитрию, при всем его изнеженном вкусе, понравилось…

– Ты видишься с Дмитрием?! – Рудольф напрягся и одновременно хищно изогнулся.

Потом вытянул указующе-обвиняюще руку, и в результате всего этого сделался необыкновенно похож на заряженный стрелой лук. Сережа рассмеялся.

– Ты помнишь: Дмитрий пытался расстроить мою помолвку, оклеветав меня перед государем. Но за меня заступилась великая княгиня, и Дмитрий остался с носом. Он прискакал ко мне – рыдать или драться, я так и не понял. Мои родители в предчувствии свадьбы проявили неожиданную для них решимость и буквально спустили его с лестницы. Он вышел под дождем, в обвисшей черной альмавиве, с непокрытой головой, его мокрые кудри блестели в свете фонаря… Уже садясь в карету, он оглянулся, поднял взгляд наверх… Я стоял за занавеской в окне бельэтажа и плакал. Мои слезы казались мне самому сладкими, как ликер… Мы разорвали отношения, я женился…

– Да, да… А потом?

– А потом в дело, конечно же, вступила Юленька, – с довольной ухмылкой сказал молодой князь. – Она узнала о нашей нежной дружбе и о ссоре накануне свадьбы, и сказала, что разбрасываться такими знакомствами – это непозволительное расточительство, да и детская дружба немалого стоит, и я должен только согласиться с этим, а все остальное она берет на себя. Я, как ты знаешь, всегда был необидчив, и конечно же – согласился…

– Ты – негодяй! – злобно не то прошипел, не то всхлипнул Рудольф. – Ты избегал меня больше года, ссылаясь на свою жену, мы виделись только на маневрах или в клубе за карточным столом, и вместе с тем, ты с ним…

– Юлия с Дмитрием, его сестрой и их родителями очень хорошо сообщаются, обсуждают театральные постановки, а также прически и украшения дам, их посетивших. Дмитрий сейчас собирает свою библиотеку, Юлия весьма начитана, им всегда есть о чем поговорить… Ты хочешь присоединиться? Я могу об этом подумать.

– Я тебя ненавижу!

– Ну разумеется, мой дорогой. А теперь, когда мы это окончательно выяснили, пойдем-ка наконец выпьем и обсудим одно дельце… Знаешь, я задумал интересный прожект: что ты скажешь, если нам с Юлией как следует отпраздновать вторую годовщину нашей свадьбы? Мне уже давно не хватает настоящего, нашенского праздника и… тебя… На моей свадьбе с этими скоморохами ты был просто великолепен… Единственное светлое пятно, есть, что вспомнить…

Глаза Рудольфа увлажнились от похвалы, рука-стрела опустилась, из лука ушло все напряжение.

– Ты же знаешь, Сережа, что я – в твоем распоряжении. Но что конкретно ты хочешь? Есть ли у тебя, помимо интерьеров, в которые я заведомо не суюсь (там хватит тебя и твоей жены)…?

– Вот именно, что – есть! Есть, Рудольф! – оживленно воскликнул молодой князь. – Взгляни-ка вот сюда, и еще вот на эти газеты, я здесь отчеркнул – это на французском, это на немецком (я забыл, ты читаешь?), а вот тут – на польском языке. По всему выходит, что она, эта танцовщица, – русская, и еще – наша старушка Этери ей и в подметки не годится. Последние выступления – в Казани, так что сейчас она, получается, должна быть где-то в России. Я хочу, чтобы она танцевала на моем празднике. Ты возьмешься ее найти и уговорить? В расходах я тебя совершенно не ограничиваю, по газетам понятно, что она далеко не нищая. Возможно, она захочет не деньги, а какую-нибудь побрякушку с историей, женщины на них обычно падки более всего прочего (а может быть, это у меня уже от Юленьки перекос мыслей). Намекни, что это тоже можно устроить… Возьмешься?

– Ну разумеется возьмусь… Для тебя… – со сложным выражением на длинном лице промолвил Рудольф.

– Отлично! Замечательно! Боже мой, как давно я как следует не веселился! – Сережа совершенно по-детски захлопал в ладоши и обнял приятеля.

Высокие старинные часы пробили два часа ночи. Клуб затих. В зале с зелеными столами остались только крупные игроки. В ресторане служители меняли скатерти и убирали огарки свечей. Пахло мылом и пролитым портвейном.

– «…Я вновь обманываться рад», – перефразируя, пробормотал себе под нос Рудольф, увлекаемый молодым князем в клубный буфет, который был открыт всю ночь.

Точно по слову поэта: средь шумного бала, случайно… Ну, пусть не совсем бал, да и случайностью это не назовешь: оба приехали поздравить с именинами старую графиню, общую родственницу, повинуясь истертым, но живым еще клановым узам. Но главное – они все-таки встретились. В старом особняке, пропахшем лампадным маслом и сушеными яблоками, с крутыми скрипучими лестницами и холщовыми обоями, расписанными маслом… где когда-то они играли в прятки, а потом уединялись в тесных проходных комнатах, чтобы тайком поцеловаться.

Безошибочным взглядом женщины она с самого начала оценила теперешнюю расстановку сил: он возмужал, она уже прошла пик молодости и свежести и начала увядать. Деревенский загар шел его смугловатому лицу, у мягких прежде губ появились твердые вертикальные складки. Выражение лица – стоическое, то есть: «На сем стоим и стоять будем. Но зачем?»

Рассудком выбрала тон разговора: родственно-доверительный. Воспоминания детства, невольно как будто вырвавшиеся полупризнания – а-ах! – пальчики к губам… – но, впрочем, какие секреты между кузеном и кузиной!