Шрифт:
– Это была дань восхищения твоим совершенством! – рассмеялся Александр. – А вот мне, когда я только появился в усадьбе, она напустила в постель лягушек! Я лег, а там, под одеялом – мокро, скользко и все шевелится…
– Бр-р! Я бы сама рехнулась! Ненавижу змей, жаб и лягушек! А сумасшедших, честно признаться, попросту боюсь. Когда вижу их (особенно детей!), сразу начинаю сомневаться в существовании божественной благодати… В общем и целом, как я понимаю, можно только радоваться, что твоя жена тебя покинула. Я бы тоже не возражала…
– Не возражала против чего?
– Если бы князь Сережа отправился в какое-нибудь далекое путешествие… Как Максимилиан. Кстати, он еще не вернулся? Где он вообще?
– Нет. Не знаю.
– Вы поссорились? Жаль. А были так дружны когда-то.
– Я бы не назвал это ссорой. Просто – мы разные оказались люди, накопилось непонимание, разошлись пути. Так бывает.
– Да, разумеется, но все равно жаль. Наши с тобой пути тоже разошлись…
– И это – жаль? – он спросил отвернувшись, подчеркнуто ровным тоном. Ее это ни на секунду не обмануло.
Она помедлила, продлевая эмоцию, как смакуют редкое блюдо. Он не выдержал паузы.
– Так тебе жаль?
– Да.
Он помолчал, усваивая услышанное. Потом повернулся, шагнул вперед. Ее тело приготовилось к объятиям, а память услужливо высветила дворовую картинку с весело повизгивающей кухаркой и хлопающим ее по заду конюхом.
Но он только поцеловал ей руку.
Глава 29,
в которой Максимилиан Лиховцев обращается за помощью к Аркадию Арабажину, а княгиня Юлия Бартенева завидует младшей кухарке.
– Аркадий Андреевич, к вам гость пожаловал! – Аполинария Никитична громко постучала в дверь.
– Входите, пожалуйста, – Аркадий отложил последний том «Медицинского вестника», в котором с карандашом в руках изучал эпидемиологический, по губерниям, обзор, и взглянул удивленно – он никого не ждал.
На мгновение пришла в голову радостная мысль: без объявления, оказией приехал из Петербурга Адам. Но тут же растаяла – это было решительно невозможно: Соня вот-вот должна родить второго ребенка, недомогает, к тому же конкурс на место преподавателя в Бехтеревском институте, хлопоты о старшем мальчике…
Его как будто бы внесло струей воздуха. Лицо в оправе светлой вьющейся бороды. Глаза вспыхивают искрами, как магниевые опилки в огне. Знакомая, почти гипнотическая для собеседника манера разговора – на повышающемся тоне, с вопросом в конце.
– Здравствуйте. Простите, я вас побеспокоить решился, но если бы не крайняя необходимость, поверьте, никогда… Позволите ли вы?
Узнал в первую же секунду, где-то на третью вспомнил имя.
– Максимилиан… Максимилиан Лиховцев. Присаживайтесь, конечно. Чему обязан?
– Я хотел бы поговорить с вами о Любе. Люба Осоргина или уж Кантакузина, как вам угодно. Вы ведь принимали участие в ее судьбе, всегда, всегда… Теперь не откажетесь?
– Вы что-то знаете о ней?!
Аркадий вскочил из-за стола, сам поразившись тому, как вдруг задрожали руки и сердце заколотило в ребра, как будто в грудной клетке заперли птицу. «Вегето-сосудистая реакция, – отметил он. – Действие симпатических нервов»
– Я знаю о ней все. Ее личность долго дремала на дне пруда, а потом явилась на свет в стихии огня и гнева, в реве пожара, в котором сгорели ее родной дом и ее отец. Она родилась сразу свободной от условностей мира. Домом ей стала Вселенная, родителями – космические стихии…
– Оставьте ваш бред для ваших единомышленников, Лиховцев! Где Люша теперь? Что с ней?
– Она гибнет, ее душа плавится, я не могу удержать, я много раз видел: она пишет вам письма, а потом рвет их на мелкие-мелкие клочки… И вот я решился к вам, напрасно ли?
– Где она?! – Аркадию хотелось встряхнуть этого эфирного жителя с такой силой, чтобы лязгнули зубы. Он с трудом сдерживался. – Что, черт побери, это значит – гибнет? От чего – гибнет? Она больна какой-то болезнью? Безумна?
– Люба мудрее нас всех. Ее убивает несовершенство нашего мира. Она слишком…
– Ага, понятно, несовершенство. Пьянство? Кокаин? Сифилис?
– Сифилиса вроде бы нету. Я бы знал.
– Уже легче. Пьянство и кокаин, значит, имеются. Что-нибудь она делает, кроме этого?
– Она выступает…
– Артистка погорелого театра! О детях бы подумала! – с сердцем сказал Аркадий и поднялся, привычно нащупывая рукой докторский чемоданчик, который всегда стоял на одном и том же месте, в изголовье узкой кровати. – Ну что ж, едем? Извозчик вас ждет, или вы приехали на трамвае?