Люша потерла пальцами виски. Она никогда не видела ничего подобного, и вместе с тем этот качающийся, полуразумный, растительно-страстный мир отчетливо напоминал ей о чем-то… О чем-то из детства…

Все прожекторы, кроме одного, погасли. Этери царственно сошла с остановившихся качелей и теперь танцевала как будто внутри столба голубоватого света. Ее движения были экстатически медленными, руки и тонкая талия гнулись, как будто под порывами горячего ветра, который был неощутим для остальных собравшихся в зале. Большой яркий рот Этери все время улыбался загадочной восточной улыбкой. Глаза оставались серьезными и даже трагическими. Заключительный пассаж танца явно изображал жертву божеству. Этери изогнулась почти до пола, ладони касались тонких лодыжек, все ее практически обнаженное тело от головы до пят сотрясла дрожь.

Потом прожектор на мгновение погас, а когда включился, танцовщицы уже не было в зале. Бог принял жертву.

Словно загипнотизированные танцем, зрители еще некоторое время сидели неподвижно. Потом медленно зашевелились, заговорили.

– Магический шарм! Нимфа, наяда, – пробормотал полковник.

– Какая вам наяда! – горячо возразил господин в серой, с искрой сюртучной паре. – Здесь сразу видно – настоящий восток! Его ни с чем не спутаешь…

Когда включили свет, стало видно, что бледный молодой человек, чуть порозовевший от встречи с искусством Этери, держит свою правую руку на колене Сережи Бартенева. Он тут же убрал ее, но Люше показалось, что среди восхищенных возгласов прочих зрителей она услышала отчетливый скрип белых и крепких зубов Рудольфа.

Любовь Николаевна проворно вскочила со стула:

– Сережа, вы и Глэдис обещали мне! Когда же?!

– Сейчас, Люшенька, прямо сейчас! Все сделаем в лучшем виде! – заторопился Сережа, изобразил извиняющуюся рожицу обоим приятелям, взял Люшу под руку и уверенно повел ее вглубь обширного дома.

Танцовщица Этери сидела посреди хорошо знакомой Люше обстановки костюмерной-гримерной. Баночки, пуховки, пузырьки, блестки, таз, мыло, кувшин с водой… Просторный теплый халат укутывал тело Этери. На ногах образовались мягкие шерстяные чувячки, молоденькая служанка расплетает косы… Теперь Этери показалась Люше намного старше и полнее, чем в зале. Странно было подумать, что вот эта талия совсем недавно могла изгибаться таким парадоксальным образом, а этот, с морщинками в углах, усталый рот выглядел под вуалью таким загадочным и даже хищным…

– Екатерина Алексеевна, мое почтение и неизменное восхищение вашим искусством! – с ласковой развязностью приветствовал танцовщицу Сережа. – И я, и мои друзья впечатлены вельми. Пучины страсти, открывающиеся…

– Князь, подите к черту, – хрипловато отозвалась Этери, закуривая папиросу, вытягивая ноги и кладя их на маленькую скамеечку. – Скажите лучше: вы привели мне, как обещали…? Это она? Ученица американки?

– Позвольте представить: Екатерина Алексеевна – Люша Розанова.

Люша слабо удивилась тому, что бирманскую танцовщицу (а именно так рекомендовал Этери купец Жаботинский) зовут Екатериной Алексеевной, но не стала заострять на этом внимания.

– Сколько тебе лет? – спросила Этери.

– Двадцать, – ответила Люша, накинув себе всего два с половиной месяца.

– А-ах, – вздохнула Этери и сильно потянулась. Суставы отчетливо скрипнули. – Где ты танцевала?

– В ресторане, – сказала Люша, не вдаваясь в подробности. Еще прежде они с Сережей договорились, что реальная биография Любовь Николаевны Кантакузиной нигде афишироваться не будет.

– Танцуешь давно?

– Всю жизнь.

– У кого училась? У американки?

– Еще прежде – у ветра, у ручья, у листьев, у рыбок. Потом у цыган.

– Зачем тебе это надо?

– Танцевать люблю. А еще – детей надо кормить.

Сережа отвернулся, чтобы не выдать себя. Он всегда был очень смешлив.

– У тебя уже есть ребенок?

– Трое, старшие – близнецы.

– А-ах… – снова вздохнула Екатерина Алексеевна. – А вот у меня нет детей.

– Могу поделиться, – пожала плечами Люша.

– Цыгане тебя выгнали? Почему? За острый язык?

– Не знаю. Я полукровка. Матери-цыганки не помню. Еще прежде бродяжила. У них респектабельный хор, дирижер заботится о его репутации.

– Екатерина Алексеевна, бери, не прогадаешь, – вступил в разговор Сережа. – Я много раз видел, как Люша танцует – это фантастично. Действительно – лес, ветер, рыбки… А если еще вы ее обучите… Вы же сами говорили, что вам уже тяжело все это, что хочется взять ученицу, обучить ее и уйти на покой… Вот случай, лучшего не найдешь!

– Ладно. Вижу, что тебе, цыганка-побродяжка, палец в рот не клади. Но это и хорошо, не сразу сожрут. Не сегодня, но на днях погляжу, как ты танцуешь. Тогда и поговорим. Устраивает тебя?

– Устраивает, спасибо, – Люша кивнула. – Мне уже идти?

– Ну ты бы хоть что сказала про мой-то танец, – обиженно прищурилась Этери.

Люша почему-то вспомнила Максимилиана Лиховцева.

– Ваш танец – это стихотворение, а жесты – слова, – сказала она.

Этери склонила голову сначала в одну сторону, потом в другую, как делают собаки, прислушиваясь к миру.

– А про что это стихотворение, как ты думаешь?

– Про рыночную площадь, – не мгновения не колеблясь, ответила Люша. – Со всем, что на ней есть.