Сережа зааплодировал. Екатерина Алексеевна жестом отослала его прочь.

– До встречи, – сказала она Люше и недоуменно добавила, наморщив лоб. – Почему это мне кажется, что я где-то тебя уже видела?

– В ресторане? – предположила Люша.

– Нет, мне кажется, что это было давным-давно…

Карету с гербами Бартеневых подали к подножию лестницы. Небо на юго-востоке уже чуть-чуть зеленело. Почти все факелы погасли. Мороз покусывал щеки и электрически потрескивал в выбившемся из-под шляпки локоне. Один из павлинов куда-то исчез, а второй неподвижно стоял прямо на засыпанном снегом газоне, безнадежно склонив увенчанную голову. Длинный хвост увяз в снегу.

– Утром ощиплют и к обеду – на жаркое! – саркастически рассмеялся Рудольф. – Свежачок-с!

Люша прищурилась, что-то соображая, а потом вдруг кинулась к провожавшему их хозяину.

– Господин Жаботинский, миленький, подарите мне вон того павлина! Пожалуйста!

– Помилуйте, Любовь Николаевна, да зачем вам! Он же прямиком у вас в карете и издохнет… А впрочем… – купец оборвал сам себя. – Коли прихоть такая, так берите, конечно! Завтра, если будет надобно, пришлите кого, мой Федор вам рецепт жаркого разъяснит – пальчики оближете, никак не хуже лебяжьего. Там весь секрет в заливке для маринования, иначе мясо жестким выходит…

Подобрав подол, Люша запрыгала через сугроб, окаймляющий расчищенную от снега часть подъездной площади, обхватила павлина двумя руками, с трудом подняла. Птица безжизненно повисла, не сопротивляясь. Перья под хвостом были измазаны пометом.

– Люшенька, вы с ума сошли?! – крикнул Рудольф.

Сережа молча заскакал вслед, сноровисто перехватил ношу девушки.

Вышколенный кучер смотрел на погрузку павлина округлившимися глазами, но не сказал ни слова. В карете холода не чувствовалось, так как под сидением топилась углями маленькая печка. Люша устроила птицу в самое теплое место и накрыла сверху меховой полостью. Погладила поникший хохолок, подула в клюв и тихо сказала:

– Дерись, павлин, не сдавайся, может, все еще и образуется.

Рудольф как мог отодвинулся от странной парочки.

– В гостиницу с павлином вас не пустят, – сказал Сережа.

– Почем вы знаете?

– Знаю наверное, сам как-то пытался с тремя петухами пройти. Ни в какую не пускали.

– А откуда были петухи? – улыбнулась Люша.

– На петушиных боях по случаю прикупил. Всех трех победителей. Помнишь, Рудольф, как мы тогда…?

– Не помню, – сказал Рудольф и отвернулся.

– А… да… – сконфуженно пробормотал Сережа. – Петухов же мы с Николенькой торговали… Ну в общем, Любовь Николаевна, едем ночевать к нам. Там же и с павлином решится – на жаркое его или еще куда… А что вы, кстати, собрались с ним делать, если он, паче чаяния, оттает?

– А чего с ним делать? – пожала плечами Люша. – Он же не лошадь и не пес, приучать его ни к чему не надо. Отвезу в Синие Ключи, отдам детям, пусть живет, пасется… Сережа, но удобно ли к вам? Что ваша матушка…?

– Матушка будет рада, поверьте, – прервал Сережа. – Вы же знаете, они с Марией Габриэловной лучшие подруги, еще с института, да и с вами ей давно любопытно было поближе познакомиться… Да это все равно завтра уже. Нынче-то у нас все спят давно…

Однако, прежде чем лечь спать, Люша развернула в особняке Бартеневых целую кампанию по спасению павлина. Отчаянно зевающие Спиря (юный камердинер Сережи) и горничная Ксюта последовательно несли в отведенную ей комнату то глиняную мисочку с теплой водой, то нагретые полотенца, то блюдце с зерном, размоченный калач, порезанное яблоко и даже тарелку с тушеной брюквой. Никто из молодых людей не догадался спросить у купца, чем кормить птицу, а сам Жаботинский больше говорил о том, в каком виде употребляют в пищу самих павлинов. Рудольф, наконец смирившийся с наличием павлина в окружающем пространстве, предложил развести воду для него красным вином – для укрепления сил. Тут же принесли и открыли бутылку.

В конце концов павлин согрелся, попил воды с вином, больно клюнул Ксюту за палец и, пошатнувшись, встал на ноги.

– Ну вот, ну вот, ну вот! А говорили-то! – обрадованно пробормотала Люша и подмигнула птице.

Словно отвечая ей, павлин округлил полузатянутые пленкой золотистые глаза, покрепче расставил лапы, выпустил на наборный паркет едкую струю, и вдруг – раскрыл хвост огромным глазастым веером!

– Это он так благодарит вас, Люша, за свое спасение, – уверенно сказал Сережа.

Разбуженная шумной суетой княгиня Ольга Андреевна Бартенева стояла в начале анфилады и с изумлением наблюдала представившуюся ей картину: сидящие вдоль стены слуги в неглиже, измазанная птичьим пометом незнакомая барышня моет руки в латунном тазу, ее собственный сын пальцами ест с тарелки тушеную репу…

А посреди просторной комнаты, на блестящем навощенном паркете, в медленном и горделивом танце поворачивается огромная, увенчанная серебряным венчиком птица.

Может быть, я все-таки еще сплю? – спросила себя Ольга Андреевна.