Другое для нее — семья, дети, любовь или нелюбовь, и здесь у нее немало утрат — погиб муж, похоронила мать, выдала замуж дочь и проводила ее в свою отдельную, далекую-предалекую жизнь, подрастает вторая дочь и тоже уйдет с кем-то со временем.

— Теряешь, теряешь, каждый день, иногда кажется, что-то теряешь. — Ей грустно, сегодня она вот его теряет, хотя как будто и не приобретала, но сказать ей так хочется, чтобы он свою вину, хоть крохотную, ощутил, не был таким твердокаменным. После школы, в самом начале ее взрослой жизни как раз он, Сережа Малышев, стал ее первой утратой, но тогда еще верилось — будет долгая-предолгая жизнь впереди, полная самых разных встреч и исполнения желаний. А теперь?.. Наверное, держаться нужно за того, кого полюбишь в молодости, остальные встречи пройдут, не касаясь сердца, в порядке словно бы общественной нагрузки. Он был для нее мечтой тогда, она ждала, он придет, и на первом курсе ждала, и на втором, на третьем. Не дождалась, вышла замуж, родила дочерей и стала жить только для них, ради них. А тут и он пришел, приехал, примчался под вой сирены. Словно себе в наказание — не пожелал прийти здоровым, привезли больного, выхаживай его и спасай, ты своего добилась.

— Надо держать судьбу в своих руках, — сказал он. — Изменить жизнь можно всегда, никогда не поздно. — Если обоим грустно, мужчина должен первым взбодриться.

— А вы пробовали?

— Не было нужды.

— И теперь нет? — Лечащий врач может задавать любые вопросы.

— И теперь нет, — сказал он упрямо и сказал чепуху, неправду, всем надо менять жизнь, постоянно стремясь к лучшему. Только ему не надо, видите ли, такой он целенаправленный, идет, не спотыкается, предусмотрительный и мудрый — не такой же, выходит! — А как вы понимаете, Алла Павловна, что значит, изменить жизнь? Попробуйте мне дать совет.

— Ничего нового я вам не скажу. И вам, и мне, и всем нужно жить так, чтобы была надежда. Откроешь утром глаза и сразу вспомнишь — меня ждет сегодня вот это и это, и завтра будет ждать.

— Понимаю.

— У меня был больной с бронхиальной астмой, долго не мог найти, что ему провоцирует приступы, какой аллерген. Квартиры менял, потом начал города менять, к нам сюда приехал, все поменял — ковры, меховые шапки, воротники, как возможный аллерген, а приступы не проходят. Возил с собой только любимый цветок жены в горшке, а когда сделали ему кожную пробу с цветочной пыльцой, он от микродозы дал нам почти шоковое состояние. Я это говорю к тому, что сам человек не всегда может найти причину своего дискомфорта.

— У меня, слава богу, не астма.

— Потому причину найти еще труднее, пробы нет, а сразу криз.

— И не надо искать. Нелепый случай — и все. От магнитной бури, допустим.

— Допустим, что остается. — Вид у нее грустный.

— Алла Павловна, я выписываю своих больных с радостью. — Он подбадривающе улыбнулся ей.

— А я разве нет? — Услышала свой голос и убедилась, что нет. — Привыкаешь, естественно… Просыпаюсь утром — и сразу что-то хорошее. В больницу приду, меня там ждут мои пациенты. А они, оказывается, узнав про выписку, скачут до потолка.

— Больница есть больница. А вы должны гордиться — вылечили.

— Вы своих выписываете после операции, они вами избавлены от болезни, практически здоровы, а мы своих — с улучшением. Я буду вам надоедать время от времени, патронажная сестра будет звонить вам и приглашать на профосмотр. — Она помолчала, вроде все сказала на прощанье. — А вы мне так и не позвонили ни разу.

— Собрался, к телефону подошел, монету уже опустил и испугался.

— Да не верю я вам! — воскликнула она. — Малышев испугался?

— Зато я помню ваши телефоны.

— Уйдете и забудете. — Ей как будто сладко было корить его, развенчивать, перечить ему. — Выпишетесь — и вон из памяти. Как несчастную первокурсницу.

— Нет, я буду вам звонить.

Она стала внимательно рассматривать свои пальцы, затем вздохнула:

— А вот это, пожалуй, вы зря сказали.

— Почему же зря?

— Буду ждать, а когда ждешь и телефон молчит… Вам было хорошо здесь?

Будто он у нее дома жил, в гостях. А если бы они поменялись ролями, хорошо бы ей было? Но сказал другое:

— Вы приходили не так уж часто.

— А я боялась. Пришла вечером тогда, помните? Вы так странно на меня смотрели.

— Напрасно. Нечего было пугаться.

— Сейчас мне тоже кажется, что напрасно. Теперь жалею.

Как девочка. Бывают же ситуации. А он как мальчик. Дети любят играть во взрослых, а взрослые… они тоже вынуждены играть взрослых, а по сути остаются детьми.

— Вчера по телевидению шел фильм «Сорок первый», — сказала она, — из старых. Хороший фильм, Чухрай режиссер, вы, наверное, видели. Двое оказались на острове в Аральском море, он белогвардеец, а она красная, его конвоирует. Вдвоем на необитаемом острове. Полюбили друг друга. Потом появилась лодка с белыми…

— Она его застрелила, я помню.

— Да, она его застрелила. Я все знала, но смотрела вчера и волновалась. Знаете, о чем подумала? — Она глянула на него стесненно, как на препятствие, которое надо преодолеть, губы ее подрагивали, самые уголки. — Она застрелила бы его в любом случае, белые бы пришли, или красные, все равно. Знаете, почему? Они отнимали его, кончилось их счастье вдвоем, их обособленность. Остров их кончился, и он уходил в другую жизнь — без нее. А у нее любовь, она отпустить не может. Жестоко, правда? — Он не знал, что ответить, пожал плечами — любовь! — а она продолжила: — Жестоко, но я подумала вчера, что вот здесь у нас. — она легким движением обвела палату, — тоже остров.