— Вы правы, Регина Петровна, вы очень хорошо сделали, что пришли. Этим вы доказали, что я был не прав. — Он говорил с расстановкой, подбирая слова. — У вас есть силы переломить себя, и есть убеждение, что так надо для общего дела. Сам я так не всегда могу, к сожалению. Вы мне преподали урок, поверьте. Вы очень мне угодили, да и себе тоже.

— Мне даже не верится! — она нервно отрывисто рассмеялась. — Я ждала, вы будете спорить и осуждать меня снова… — Она, скрестив руки перед собой, взяла себя за плечи, очень женственно, будто замерзла после купания. — Ну а как вы себя чувствуете, Сергей Иванович, уже получше?

— Во вторник будем оперировать Леву Кима. Юноша в четвертой палате, вы его знаете, художник. Удалим легкое. Вы поможете?

Она сжалась вся, плечи приподняла, будто он ее ударил.

— Вы приглашаете меня, как специалиста по удалению обеих… обоих!.. — Она смешалась, замахала руками перед собой. — Не знаю, как правильно сказать!

— Нет, Регина Петровна, я приглашаю вас без всяких-таких намеков. — «Все-таки болен, не слежу за словами, горожу, что попало». — Будем оперировать вместе.

— Спасибо…

— Я хочу, чтобы вы убедились, что я не деспот.

— Я с удовольствием… я знаю.

Он забыл, навсегда забыл про эфирный наркоз и термокаутер, а если кто-нибудь вспомнит, то он Регину Петровну Данилову будет защищать и отстаивать. Перед той же Кереевой, случись что-нибудь с мужем Даниловой…

— Мне, наверное, пора уходить? — спросила она, как школьница спрашивает учителя. — Я вас утомила, наверное?

— Нет-нет, Регина Петровна. Мне теперь легче, я буду о вас хорошо думать.

— Я тоже… я постараюсь.

— Посидите еще немного. Сейчас придет мой сосед, Телятников, главный режиссер театра. Он всем задает один и тот же вопрос: в чем, на ваш взгляд, главное зло сейчас. Вот как бы вы ему ответили? Можете не спешить, подумайте.

— Когда один не понимает другого, — сразу же ответила она. — А как вы считаете? — Она помешкала. — Война, конечно, главное зло, но она ни от вас, ни от меня не зависит. А нежелание понять — зависит от нас.

— Это верно, вы молодчина. Я бы к вам не пришел, каюсь. Спасибо вам за урок.

Она отошла от окна, приблизилась к нему с легким шелестом.

— Можно, я вас поцелую? — Он не успел ответить, она обеими руками повернула его голову, как ей удобнее, и поцеловала. — Я так решила.

…А к Телятникову в тот день приходил актер Ковалев, крепкий загорелый молодой человек в тесных брюках из вельветона, в тенниске без ворота, и рассказывал про визит в обком. На Малышева он как будто не обращал внимания, но явно играл перед ним этакого победителя, удалого и убежденного в своей правоте героя, уверенного, что только так и должно было все обернуться, если уж Ковалев за это дело взялся. Секретарь выслушал их внимательно, задавал вопросы, причем обнаружил удивительную осведомленность о положении в театре. Ни о каких оргвыводах не было речи, сказал только, что Константина Георгиевича «мы в обиду не дадим», — и на этом расстались. Но Астахов уверен, что директора отправят возглавить творческий коллектив Дворца культуры комбината, а в театр придет Плужник, мужик, что надо, твердая рука, Астахов его знает. Главреж от неожиданного заступничества обкома как-то сник, сказал жалким голосом, что он совершенно согласен, театру нужна твердая рука, чего у него самого никогда не было. «Ну-ну, Константин Георгиевич, вы на репетициях просто тиран», — сказал ему Ковалев…

Без пяти двенадцать заявились в палату Катерина и Юра Григоренко. Малышев переоделся, сменил больничное на домашнее. Утром, бреясь, заметил седину возле уха, сейчас глянул на Катерину — а она ничего не заметила? Нет, он белокурый, может весь поседеть и незаметно, а все же… Вспомнил своего отца, до глубокой старости он не седел, да еще поговаривал: седина от трусости. На фронте воевал, огни и воды прошел, а не побелел. Малышев, видать, не в отца, особых переделок не было, а он уже начал — трусит? А чего? Да ничего. Режет, режет, спасает, спасает… От тщеты своей поседел. И дочь к нему невнимательна.

— Дарю вам на память строку из Пушкина, — сказал ему Телятников на прощанье: — «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Запомните!

Алла Павловна обещала зайти, но что-то не появляется. Макен принесла ему больничный лист, затем он сам пошел в ординаторскую с малиновой папкой — Аллы Павловны там не было. Постоял в коридоре, подождал, спросил у сестры — «да где-то здесь!». Стоял, ждал. Больные, проходя мимо и видя его уже в своей одежде, прощались, желали ему сюда больше не возвращаться. Все желали, кроме лечащего врача — она не показывалась.

Но зачем, собственно говоря, ей к нему заходить? Забрать папку со снимками? А может быть, она их ему нарочно оставила. Не надо ее искать, надо ее пощадить. Она и так уже сказала ему больше, чем нужно. Не появится она, чутье ему говорит, так что, давай, шагай, Малышев со своими провожатыми, не мешай ей жить и работать дальше. Остров кончился…

Значит, счастья нет, а есть покой и воля? Сомнительно, хотя и Пушкин, скорее все-таки покоя нет в нашем-то веке, а счастье вполне может быть когда-то, где-то, с кем-то. Вот как у него в больнице…