«Все же она больше чем красивая», — не очень ясно определил он. Впечатление о ней не собиралось. Но вот так принял ее: «Больше чем красивая»…

Вдруг Владимир вспомнил: ему говорили кушнеревцы о молодой большевичке, которая получала шрифт для нелегальных партийных типографий. Рискованные эти операции проводила смело, шрифт уносила в модной большой муфте.

— А где муфта? — спросил он, скользнув взглядом по вешалке, на которой висели пальто и меховая шапочка.

— Какая муфта? — удивилась девушка.

— С которой навещали моего друга Александра на «Кушнеревке».

— А… Вы и это знаете?

Литература была собрана: они увязали ее в солидный тюк.

— Как же будете брать его? — спросила девушка.

— Обыкновенно! — Он вытащил из кармана холщовый мешок казенного образца с царским черным орлом и бросающимся в глаза жирным клеймом: «Московский городской почтамт». — Вот так. На плечо! И прошу не задерживать казенную корреспонденцию!

— Я не задерживаю, — шутливо сказала Ольга и посмотрела на него светлыми смеющимися глазами.

Но Владимир скинул мешок и снова уселся на стол:

— Значит, Ольга, будем вместе драться?

— Да, это уж точно, — ответила она спокойно, — я ведь с кушнеревцами буду. И вы тоже?

— Обязательно, — рассеянно подтвердил он.

Он на короткий миг отвлекся от реальных обстоятельств, от того, что предстоит им обоим, а думал об их будущей встрече, смутно представляя себе, при каких обстоятельствах она произойдет.

И все время, пока он добирался до Божедомки, где на квартире одного из товарищей должен был опустошить свой «казенный» мешок, ощущал он запах свежей печати и видел золотую паутину волос в тонком солнечном лучике.

Вечером 5 декабря товарищ Денис пришел на общегородскую конференцию большевиков в здании училища Фидлера. Здесь собралось более восьмисот человек. «А ведь это и есть начало новой жизни. Вот оно и настает, то самое желанное время, когда рабочие будут свободно собираться вот так всегда и обсуждать без помех свои дела. И такое вот многолюдство, и оживление, и раскованность… И твердая рука вожаков, которая направляет в широкое русло энергию и решимость всех этих людей…» — думал он, приятно ощущая себя причастным к этим первым шагам свободы…

Заслушивали короткие деловые сообщения делегатов: что сделано на местах для подготовки восстания, для вооружения рабочих.

Уже глубокой ночью приняли резолюцию: предложить Московскому Совету рабочих депутатов объявить с 7 декабря всеобщую стачку, которая должна перейти в вооруженное восстание.

6 декабря вечером Владимир Михайлович оказался на историческом заседании Пленума Московского Совета, которое открыло первую страницу первой русской революции. Заседание проводилось в доме 20 по Мясницкой улице, в помещении Варваринского акционерного общества.

Когда он вошел в зал, говорил представитель железнодорожных мастерских. Владимир Михайлович узнал его, потому что слышал его выступление накануне, на конференции. Это был человек большого роста, с атлетической фигурой и внешностью трибуна. Своим гулким басом он произнес:

— Мы всю ночь ковали оружие! Рабочий класс готов к решающим битвам.

От этих слов становилось жарко и весело.

«Ковали оружие»! Как-то по-особому слова эти отдались в его ушах, и он оглянулся на соседа, чтобы в чьих-то еще глазах поймать эту искру, этот кусочек зарева, что засветил ему в словах богатыря… И увидел Ольгу. Она стояла позади него в проходе, зажатая со всех сторон людьми. На ней было то самое пальто и маленькая шапочка, которые тогда висели в подвале. Лицо Ольги было обращено к говорящему, и он увидел на нем выражение готовности к чему-то высокому и прекрасному. Он подумал, что это выражение ей, вероятно, свойственно.

Он не знал, как дать ей знак, что он здесь и видит ее. И вдруг она повернула голову, но не увидела его. Он продолжал слушать, чувствуя Ольгу за собой и радуясь, что теперь они слушают вместе эти слова: о том, что начнется уже завтра. Потому что речь шла об очень конкретных вещах: о том, насколько подготовлены предприятия Москвы для решающих выступлений. Не готовятся, а подготовлены. Именно — подготовлены!

— Мы выставляем триста человек дружинников, вооруженных смит-вессонами…

Было принято решение: на следующий день начинаются активные действия.

Владимир Михайлович догнал Ольгу у выхода. Она вздрогнула от неожиданности, когда он взял ее под руку. Они вышли на улицу, тускло освещенную газовыми фонарями. Голубые сугробы стояли по обочинам мостовой.

— Завтра… — шепнул он в Ольгино ухо.

— Завтра, — ответила девушка и посмотрела на него своим характерным прямым взглядом, в котором заключалась и радость, и уверенность, и еще что-то, от чего ему захотелось кувыркнуться головой в сугроб, своротить фонарный столб.

— Вы откуда, собственно, такой взялись? — вдруг спрашивает Ольга и даже останавливается, ожидая ответа.