Вдруг мне приходит в голову, что, может быть, Ленцен думает обо мне то же самое, может, он тоже боится, что я его отравлю. И вообще не будет есть?

Собираюсь занять свое место напротив Ленцена, но меня останавливает фотограф.

– Госпожа Конраде, может, мы сразу сделаем фотографии, и тогда я не буду прерывать ваше интервью.

Ненавижу фотографироваться, но, естественно, молчу об этом. Боязнь фотокамеры – моя слабость. Маленькая, конечно. Но все-таки слабость.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Где бы вы хотели?

Он на секунду задумывается.

– А какое ваше самое любимое место в доме?

Конечно библиотека. Но она на втором этаже, и мне совершенно не улыбается тащить этих двоих через весь дом в святая святых.

– Кухня, – отвечаю я.

– Тогда – на кухне, – говорит фотограф. – Отлично!

– Жду вас, – говорит Ленцен.

Замечаю взгляд, который бросает на него фотограф, очень короткий, но вполне достаточный для меня, чтобы понять: эти двое не любят друг друга. И сразу начинаю испытывать симпатию к фотографу.

Иду впереди, фотограф за мной. Ленцен остается в столовой один. Краем глаза вижу, как он углубился в свой смартфон. Мне не хочется выпускать его из виду ни на минуту, но у меня нет выбора. Все начинается не очень складно.

Входим в кухню, там Шарлотта, как раз заканчивает с кофе. Бульканье кофемашины, аромат, все родное, знакомое, успокаивает.

– Мы ненадолго – только сделаем несколько фото, – говорю я.

– Уже ухожу, – отвечает она.

– Если хотите, можете остаться посмотреть, – предлагаю я, чтобы удержать ее от похода в столовую, но сама понимаю, что звучит это несколько странно: с какой стати я приглашаю ее посмотреть, как меня будут фотографировать?

– Я пойду посмотрю, как там Буковски, – говорит Шарлотта. – Он, кстати, где?

– В спальне. И проследите, чтобы он не выскочил, я не хочу, чтобы нас тут беспокоили, – говорю я и делаю вид, что не замечаю осуждающего взгляда Шарлотты.

Наконец она удаляется. Фотограф усаживает меня за стол, кладет передо мной их газету, ставит чашку с кофе, прицеливается, снимает.

Мне трудно сосредоточиться на нем, все мысли – в столовой, с Ленценом. Что он там делает? О чем думает? С какими намерениями он сюда пришел?

Что он обо мне знает? Понятно, он читал книгу. И должен был узнать убийство, которое совершил. Что он чувствовал при чтении, об этом можно только догадываться. А потом – час спустя, день, неделю – что он чувствовал? Бешенство? Страх перед разоблачением? Неуверенность? У него было две возможности: отказаться от интервью и соответственно от встречи со мной. Или же прийти сюда и встретиться лицом к лицу. Он выбрал второе. Он не уклонился. Он клюнул. Теперь он должен выяснить мои планы, что у меня есть на руках. Он наверняка и до этого часто думал о свидетельнице, которая видела его на месте преступления. О том мгновении, больше десяти лет назад, когда мы смотрели друг другу в глаза, ужасном, коротком, как взмах ресниц, мгновении в квартире, где лежало мертвое тело. Следил за ходом расследования? Боялся разоблачения? Пытался найти свидетельницу? И нашел ли? И собирался ли ее устранить? Ее – то есть меня.

– А я вас представлял совсем другой, – прерывает фотограф мои размышления.

Соберись, Линда.

– Да? И какой?

– Ну, старше, со странностями. Не такой симпатичной.

– Думали, я – старая дама, – говорю я с наигранным удивлением, стараясь вести себя так, как, на мой взгляд, должна вести себя уединенно живущая, но не совсем сумасшедшая знаменитая писательница, и кокетливо продолжаю: – Кажется, вы говорили, что вам нравятся мои книги?

– Точно. Я считаю, ваши книги – супер, – отвечает он, наводя объектив на резкость. – Но мне казалось, что автор этих книг должен быть в возрасте.

– Понимаю.

Мне и вправду это понятно. Норберт как-то сказал, что у меня душа 85-летнего человека, и я понимаю, что он имел в виду. Я бесплотная. У меня нет ничего общего с женщинами моего возраста. Мой образ жизни никак не подходит нормальной 38-летней женщине. Живу как старуха: дети разъехались, любимые мужчины поумирали, большинство подруг – тоже, дряхлая, запертая в четырех стенах. Бесполая, бестелесная. Именно что бесплотная. Так я живу, такая я есть, так чувствую и то же самое вкладываю, когда пишу, в свою прозу.

– И потом, – продолжает фотограф, – женщина, которая никогда не выходит из дома, – сразу представляешь какую-то эксцентричную старуху, которая живет с двадцатью кошками. Или что-нибудь сверхэксцентричное, вроде Майкла Джексона.

– Жаль, что обманула ваши ожидания, – говорю я.

Получилось резче, чем хотела, и он умолкает. Снова возится со своей камерой. Наводит, снимает. Смотрю на него. Он просто излучает здоровье. Шатен, спортивного сложения. Несмотря на зиму – в майке с коротким рукавом. На левой руке – шрам, наверное, на скейтборде катался или что-нибудь в этом роде.