– Как?! – хором воскликнули мы с Огюстеном.

– Позвольте, – сбиваясь, проговорил великан, – но разве суды проходят так скоро? Разве они не проводятся публично?

Мэтр пожал плечами:

– Здесь было особое указание. Да и дело-то пустячное. Свидетели надежные, пара добропорядочных граждан и бургундский марешоссе. Обвиняемый признался в злодеянии. Казнь состоится завтра.

– Как… завтра? – переспросила я внезапно пересохшими губами, сминая скрюченными, окаменевшими пальцами верхнюю юбку.

– В одиннадцать часов утра, – невозмутимо ответил прево. – На Гревской площади.

– Но… отчего же… так быстро? – не могла поверить я. – Разве бывает… так быстро?

– Вы видели толпы по дороге сюда, мадемуазель? – сердито поинтересовался прево. – Видели. Так вот. Камеры надо освобождать, а народ чем-то занять. Народ взбаламучен и жаждет крови. Потому получит ее завтра, на Гревской площади. По распоряжению сверху.

– А как же апелляция? Я подам прошение о помиловании Его Величеству, у меня завтра аудиенция с королем, завтра… в Версале… – бормотала я, чувствуя, что время вот-вот остановится. Слезы покатились по моим щекам. Кто-то взял меня за руку. Наверное, Огюстен.

– При всем уважении, мадемуазель, помилуйте, какая апелляция, если все ясно, как Божий день? – ответил прево. – Подсудимый признался в хладнокровном убийстве. Приговор суда будет исполнен завтра.

– Этого не может быть, не может быть, – повторяла я.

Прево сделал росчерк на бумаге и грузно встал:

– Очень жаль, мадемуазель, но это так. Вот распоряжение о последнем свидании. Сержант вас проводит.

Словно в полусне я вышла из кабинета и зашагала по внутреннему двору, окруженному со всех сторон высокими мрачными стенами. Мы прошли мимо фонтана с каменными столами и неуместно зеленой лужайки к огороженному решеткой «Уголку двенадцати». Так назвал место свиданий дюжий стражник с алебардой. Я застыла в ожидании, кляня солнце, кляня небо, траву под ногами и стаю воронов, летящую неизвестно куда. Хмурый Огюстен не промолвил ни слова. Что он мог мне сказать?

Этьена вывели не скоро. Когда я увидела любимого, сердце мое застонало. Скованный кандалами по рукам и ногам, он шел с трудом, щурился, внезапно ослепший от яркого света после темных коридоров и камер. Длинные черные кудри обвисли, облепили грязное лицо в кровоподтеках. Выпущенная поверх штанов рубаха в пятнах крови выглядела как серое рубище мученика. Стражник толкал Этьена в спину, и он шел, плохо понимая, куда и зачем.

Я бросилась к решетке:

– Этьен!

И он будто очнулся. Глаза раскрылись шире, взгляд стал осознанным. Усилием воли Этьен поднял голову и, пытаясь расправить плечи, приблизился ко мне по ту сторону решетки. Провел языком по воспаленным губам, выдохнул:

– Абели, – и попробовал улыбнуться.

Лязгая кандалами, Этьен ухватился за толстые железные прутья, чтобы не упасть, и приник к ним лицом. Я покрыла поцелуями его сбитые грязные пальцы, покрытый испариной лоб, небритые щеки, потрескавшиеся губы. Огюстен отвернулся.

– Любимый мой, ненаглядный, что же они сделали с тобой! – мне не хватало слов, не хватало поцелуев, и больше всего не хватало волшебного дара, чтобы забрать сейчас всю его боль.

– Прости, – хрипло проговорил Этьен. – Я тебя обманул. Эти чертовы законники не дадут на тебе жениться… Видит Бог, я хотел. Я любил тебя, Абели Мадлен… – в уголке его глаз блеснула слеза, но он улыбнулся, как мог. Трещинка на губе засочилась кровью. И все же мой любимый, чумазый, истерзанный мальчик и сейчас пытался шутить: – Не реви. Еще одна ночь, Абели, и вздохнешь спокойно. Никаких тебе больше хлопот, никаких демонов, никакого грубияна Этьена Годфруа, который не умеет делать реверансов.

– Нет, Тити, нет! – горячо зашептала я ему на ухо. – Еще есть надежда. Завтра, по дороге на казнь… Мы попытаемся…

Этьен посмотрел на меня с нежностью и пронзительной мудростью человека, который уже узрел смерть. Черную, в балахоне, с пустыми глазницами и вытягивающей душу тоской. Просунув кисть через решетку, Тити провел ладонью по моим волосам:

– Милая преданная девочка… Знаешь, таких больше нет на свете. Ты и без дара светишься… Спасибо, что была со мной эти несколько дней. Самых счастливых в моей жизни. Столько волшебства у других и за жизнь не бывает. Мне повезло.

– Этьен, – плакала я, – я сделаю все… Я спасу… Я люблю тебя!

Он устремил взгляд к небесам:

– …уже завтра. Фюйть, и адью. Ну, перед этим покручусь немного… на чертовом колесе… Ты лучше не смотри, ладно?

– Этьен…

– Эй, Марешаль, – окликнул он великана.

Тот подошел, и Этьен кивнул ему:

– Огюстен, дружище, береги ее. Я видел твое облако, светлое, как зелень у молодого дуба весной. А потому уверен, ты добрый и порядочный. Могу тебе ее доверить. Она маленькая. Защищай ее, Марешаль, слышишь? Поклянись.

– Обещаю, Этьен, – Огюстен крепко пожал протянутую ему руку. – Мы могли бы стать хорошими друзьями.

Этьен кивнул.

– Свидание окончено, господа, – заявил стражник, и указал нам алебардой на выход.

Отчаяние мелькнуло в глазах Этьена, и он потянулся ко мне. Забыв обо всем, я приникла к его губам, словно им можно было надышаться…

Соленый от крови привкус поцелуя жег мне губы и заставлял держаться. Из последних сил. На грани возможного.

Внутри меня все дрожало, и страх застил мне разум, но я не думала сдаваться. Мы с Огюстеном направились в «Лё Прокоп», пытаясь вытрясти из ресторатора информацию о графе.