– Нет. Я буду стоять у самого моста. Вы поодаль. Не суйтесь раньше времени. Следите за красным платком.

Сжимая в кулаки влажные от волнения ладони, я искала глазами чернокнижника и отсчитывала частые удары собственного сердца. Он не появлялся. С каждой минутой надежда угасала, и отчаяние накатывало на меня все более темной волной. Когда в часовне Консьержери забили колокола, оповещая о том, что осужденного вывезли из башни, а улюлюканья были уже совсем близко, мсьё Годфруа ворвался в толпу на коне, выскочив на набережную неизвестно откуда. Давя ротозеев, он подъехал ко мне и натянул узду. Черный, сгорбленный, в атласном плаще, похожий на тощего ворона с опущенными крыльями.

Давка усилилась, и стражники, бранясь на чем свет стоит, принялись оттеснять толпу. Чернокнижник не смотрел на меня, он сидел неподвижно, вперившись во что-то позади стражей. Я вытянула голову и оперлась коленом о перила моста, с трудом удерживаясь за их край.

Но увидев, куда смотрит колдун, я едва не упала со своего возвышения, меня прошибло холодным потом, и сердце зашлось, – со стороны Консьержери к нам подъезжала грязная телега, запряженная куцей рыжей лошадью. К столбу, торчащему посредине колымаги, был привязан Этьен. Волосы падали ему на лицо, руки заломлены назад. Впереди стоял, величественно опираясь на огромный молот, палач – громила в маске, с парижским гербом на груди, в два раза выше и шире осужденного парня.

Под мутный ор уличного сброда повозка проехала мимо нас, и возница, минуя все переулки, направил ее прямиком на Гревскую площадь. Мсьё Годфруа проводил фигуру сына пустым взглядом, нижнее веко дрогнуло, и он переложил поводья в другую руку.

– Почему они не свернули?! Почему?! Что же вы?! – вскричала я, как оглашенная, глядя на него снизу вверх. – Как же головорезы?!

Он бросил на меня пренебрежительный взгляд:

– А никаких головорезов не было.

– Как не было? – опешила я, еще не понимая, что произошло.

– Я говорил тебе, что предательство не прощаю, – не повышая голоса и заставляя меня вслушиваться, сказал лекарь. – Этьен должен быть наказан. Ты тоже.

Он помолчал немного и добавил:

– В стенах соборов прекрасная акустика. А я не привык доверять. Мне известно о том, что ты собралась оставить меня с носом. Сбежать к этому щенку, когда я его спасу. Это и есть предательство. Ты са-ма на-ру-ши-ла до-го-вор.

Я потеряла дар речи, чувствуя, что земля уже разверзлась под моими ногами.

– Надеюсь, ты сойдешь с ума, глядя на его страдания, – тихо продолжал чернокнижник, – ведь колесование длится целый день, а иногда и больше. Смотри и наслаждайся. После можешь наложить на себя руки. Все равно попадешь в ад. Предательство – худший из грехов.

Чернокнижник пришпорил коня и помчался в сторону Гревской площади. Голова моя закружилась, и голоса рядом смешались в тягучую мерзкую кашу.

Я поскользнулась и чуть не упала в мутные воды Сены.

Кто-то удержал меня.

– Абели! – Это был Огюстен.

– А-а-а! – выла я, как безумная, не обращая внимания на косые взгляды.

Огюстен подхватил меня на руки:

– Я унесу вас отсюда.

Но я принялась вырываться, колотить кулаками по его груди:

– Отпустите! Отпустите! Сейчас же поставьте меня на землю! Я останусь с Этьеном до его последнего вздоха.

Великан подчинился, но мрачно покачал головой:

– Это будет слишком тяжело для вас. Не надо.

– Мне плевать на себя! – гаркнула я и ринулась в сомкнувшуюся за телегой с осужденным толпу.

Я пиналась, царапалась, ругалась, чтобы меня пропустили. И народ расступался.

– Я буду с вами! – пробасил рядом Огюстен.

Мы пробились уже к повороту на площадь, когда позади послышался стук колес и храп лошадей. Мы посторонились. Возле нас остановилась белая с позолотой карета. Из окошка высунулся Франческо Прокопио и замахал мне толстыми руками:

– Синьорина, синьорина, сюда!

Дверца распахнулась, и я не успела ничего сообразить, как Огюстен подсадил меня на ступеньку, а сицилиец проворно затянул внутрь и обернулся назад:

– Говорил вам, синьорина будет здесь! – он странно шевелил пальцами-колбасками, словно катал ими невидимый шарик.

Я глянула за плечо сицилийца и оторопела. Из глубины салона на меня обеспокоенно смотрели златовласая мадам Тэйра и разодетый, как франт, граф Салтыков. Огюстен усадил меня на сиденье и втиснулся рядом. «Какая-то слишком большая карета…» – ошарашенно подумала я.

– Боже, на вид чистая покойница! – всплеснула руками мадам Тэйра. – Девочка моя, что же это?! Даже на неделю оставить нельзя без присмотра.