Но мсьё Годфруа быстро вернулся, снял иглу и благодушно пробормотал напутствия. По-моему, его забавляла роль доброго дядюшки. Мне же стоило большого труда находиться рядом с мсьё, ибо хотелось выцарапать ему глаза за всю сотворённую мерзость. Я даже не пыталась улыбаться и смотрела либо в сторону, либо на пушистые бурые усы – почти такого же цвета, как и сгусток облака над головой лекаря. Теперь я понимала значение этих пятен над людьми, а ведь раньше они казались мне просто последствием головных болей. Человеку в тёмном облаке доверять нельзя – от таких надо бежать сломя голову, как я сейчас.

Солнце сияло вовсю, я с улыбкой кивнула восхищённому Огюстену и проследовала к карете. Мадам де Веруа уже истомилась ожиданием, но не показала виду. Она поманила меня в окошко пальцем, и паж распахнул дверцу передо мной, как перед знатной дамой.

Признаюсь, это было приятно, хотя я и показалась себе нелепой в своём лучшем платье рядом с роскошно разодетой графиней. Наверное, все меня примут за служанку. Увы.

– Устраивайся поудобнее, ангелочек.

Графиня потрепала по волосам, как щенка, чернокожего арапчонка. Тот сидел на скамеечке возле неё и рассматривал меня круглыми глазёнками. Я улыбнулась ему. Арапчонок не ответил и продолжал смотреть, почти не мигая, будто живая кукла. Ему, наверное, года четыре, – подумала я, изумляясь: сынок Моник такого же возраста не усидел бы и пары минут на месте…

– Благодарю вас, ваша светлость, – я потупила глаза, помня, как следует себя вести благовоспитанной девушке.

– Я уговорила лекаря отпустить тебя на несколько дней. У меня невероятный дар убеждения, – лукаво прищурилась графиня, – мсьё не смог отказаться.

«Еще бы, он так любит звон монет! Интересно, сколько стоит ваше убеждение?»

– Я очень рада этому, мадам графиня.

– Зови меня Жанна, – жеманно отмахнулась от своего титула красавица.

Карета тронулась, и с лёгкой тряской мы поехали по круговой улице. Я разглядывала обитые пунцовым бархатом стенки кареты, плотные шторки с золотыми вензелями. А мадам де Веруа кривилась, глядя на моё одеяние.

– Скажи-ка, милочка, а хотела бы ты себе платье покрасивее? – наконец, спросила она.

– Об этом я могу только мечтать.

– Ах, мой ангелочек, теперь ясно: наша первая задача – найти платье, более подобающее твоей красоте. Мы возьмёмся за это немедленно. Эй, кучер, в салон мадам Шантильи! – выкрикнула графиня приказным тоном и, будто извиняясь, добавила: – Готовое платье – безусловно, моветон, но я хотела бы, чтобы ты, ангелочек, уже сегодня предстала перед моими гостями. Сегодня у меня собираются савойские господа играть в бильбоке. Ты хотела бы присоединиться?

– С превеликим удовольствием, ваша светлость. – Графиня сделала грозный вид, и я прибавила робко: – Жанна.

– Сколько тебе лет, ангелочек?

– Семнадцать.

– Ах, ты совсем ещё юна! Но, между прочим, – с улыбкой сообщила красавица, – я не многим тебя старше. А в семнадцать меня уже выдали замуж, и я покинула мою милую Францию, чтобы поселиться в Савойе. Мы прозябаем в Турине почти весь год. И я так рада каждый раз, когда герцог Виктор Амадей решает отдохнуть от государственных дел в Перуже. Да, это милая деревенька в сравнении со столицей, но здесь всё мне ближе. И воздух свежее. Ты так не считаешь, ангелочек?

Карета удалялась от дома лекаря, и постепенно меня отпускали страх и оторопь. Мне даже стало легче дышаться, несмотря на дневную жару. Я кивнула и улыбнулась:

– Увы, мне не с чем сравнивать. Мне довелось путешествовать лишь от Парижа до Лиона, а потом я жила в Сан-Приесте. Я никогда не покидала пределы Франции.

– Пожалуй, это можно назвать счастьем. Франция – центр мира, особенно Париж. Я так скучаю по Парижу! – заметила графиня. – Между нами, ангелочек, я бы не хотела жить ни в Италии, ни в Сайвое. Только в Ницце мне бывает так же весело, как в Париже. Ты была в Ницце, душечка?

– Пока нет.

– А мне приходится довольствоваться Перужем. Надеюсь, не навсегда.

Я подивилась, неужто графиня недовольна своим положением? Хотя, возможно, и ей приходится несладко. Ведь, к примеру, Моник тоже считала, что моя жизнь в доме лекаря станет раем…

Карета остановилась, и рослый паж распахнул дверцу:

– Салон мадам Шантильи, госпожа, – почтительно склонился он.

– Кстати, милочка, я очень любопытна, – сверкнула глазами графиня, – а таких прелестных и загадочных существ, как ты, я ещё не встречала. Надеюсь, ты расскажешь мне о себе всё? Предупреждаю, я буду настойчива.

«Ложь – это грех, но когда пальцы сложишь крестом, он поменьше…», – говаривала нянька Нанон.

– Буду рассказывать, пока вам не наскучит слушать, – улыбнулась я и скрестила под ридикюлем пальцы.

– Ах, всё-таки, верно то, что ты – сущий ангел, – воскликнула графиня.

Салон мадам Шантильи показался мне собранием невероятных сокровищ. Как ещё можно было назвать подобное изобилие тонких кружев, атласных лент и изысканных тканей? Здесь было всё, о чем только могла мечтать девушка. На обтянутых серой материей манекенах, имитирующих женские фигуры, идеально сидели платья: белое бархатное с алыми шёлковыми вставками, голубое с нежнейшим газом на цветном чехле, розовое в букетиках роз с крупными бантами на распашной робе.