Заметив мой озабоченный взгляд, Этьен подмигнул:

– Не волнуйся, кончится провиант, убью зайца или еще кого-нибудь. Мы же в лесу. Надеюсь, король перебил еще не всю дичь.

Я кивнула. Пора было уже, наверное, переходить с ним на «ты», но я не могла себе этого позволить. Будто называть его на «вы» оставалось единственным барьером, который не давал мне посмотреть на Этьена с большей теплотой и… влюбиться. Казалось, другие барьеры ему уже снести удалось. И чем? Я вздохнула. Нет, я совершенно не разбираюсь в мужчинах. И не должна разбираться. Они просто люди. Некоторые, вот такие, до неприличия не умеющие себя вести, самоуверенные, наглые и до безобразия привлекательные. С красивым бирюзовым облаком вокруг.

У меня пересохло во рту, и я решилась.

– Этьен, мсьё, скажите…

– Да?

– Почему вы спасли меня? Почему приехали за мной?

Этьен чуть не поперхнулся, над его головой облако окрасилось бледно зеленым, но он тут же нашелся и заявил небрежно:

– Дома было скучно. По твоей же милости сидел взаперти целых… не помню, сколько дней. Теперь развлекаюсь. Вуаля!

«Мда, он ни за что ведь не скажет правду», – с досадой подумала я и спросила:

– А как вы меня обнаружили? Ведь я сама не знала, что окажусь в замке. Даже графиня ожидала приезда герцога в Перужский особняк. Так как вы смогли меня найти?

Он расхохотался и отвел руку с куском солонины ото рта.

– Я и не искал. Скучно же было, говорю, как на именинах у столетней монашки. Вот и отправился вечером в ресторацию. Уж очень хотелось кому-нибудь намять бока. Черт побери, виданное ли это дело – шпагу из ножен три дня не вынимать! Так и самому недолго в монашку превратиться. Смотрю, Марешаль с приятелями. Весь стол бутылками заставлен, а старина Живаз новые подносить не успевает. Я присел неподалеку и не успел даже пригубить Бургундского, как купчишка вдруг подскочил со стеклянными глазами и, словно солдафон, которому вставили копье в… извини, не для твоих ушей… и зашагал прочь из ресторации. Ать-два. Я за ним. Приятели пытались его остановить. За руки хватали, кричали: «Дружище, ты куда?» Он одного головой об стену шваркнул, другие сами отстали. А я из любопытства дальше пошел. Впервые же видел, как человек вмиг в болвана превращается. Ты, как выяснилось, просто мастерица на такие чудеса.

Этьен веселился и махал руками, а мне опять стало нестерпимо стыдно за то, что привязала Огюстена. Но ведь я не хотела, я не специально. И отвязать пыталась. А, выходит, жизнь ему испортила… На сердце стало тяжко. «А жив ли он еще?! Какой грех на себя беру! Прости меня, Господи, освободи Огюстена Марешаля от моих треклятых чар! Пожалуйста! Заклинаю…»

– Он за город. И я, – со смехом продолжал Этьен. – Он в лес. И я. Даже таиться перестал. Марешаль все равно был, что глух, что нем. Уж не знаю, что ты там делаешь…

– Ничего не делаю, – буркнула я. – Подумала только один раз. Или два.

– Сильна, – присвистнул Этьен. – Обо мне не думай, договорились?

– У меня других мыслей полна голова.

– Черт побери, никому не сравниться с чурбаном Марешалем, да? Тебе его рост нравится? Или глаза стеклянные? А, знаешь, он еще мычит, когда недоволен. Божественные звуки! Серенада вечной любви!

– Хватит! А потом что было? – не в силах больше слушать насмешек перебила я.

– Темно совсем стало, а Марешаль идет. Думаю, вот черт полоумный! Надо ему ветку сухую прицепить к поясу и поджечь, а то ни зги не видно уже. А он идет. Даже волк от него шарахнулся. И вдруг Марешаль застыл, присел на лужайке, к дереву прислонился. Надо же – смотрю, заснул. Я почертыхался, походил вокруг него, в ухо рявкнул, палкой потыкал, а он только храпит на весь лес, каналья! Пришлось костер разжечь и сесть напротив. А когда рассвело, Марешаль снова вскочил и полковым маршем помчался по оврагам. Словно ни тропы, ни дороги рядом. Явился к замку и ревет, как медведь: «Мадемуазель Абели! Я к мадемуазель Абели!» – скорчил гримасу идиота Этьен. – Гвардейцы на него собак натравить хотели, но мастифам, увы, не повезло. Он их, как кошек пачками за шкирку и об стену. Плечом пушку подтолкнул и на стражу бросил. Ядра ногой покатил. Я бы еще понаблюдал, как он глумится над королевской гвардией, – хмыкнул Этьен, – но заглянул за угол и увидел, что одна юная особа развешивает на флагштоке свое белье. Это представление показалось мне более занимательным. Потому от Марешаля пришлось отвлечься. Дальше ты все знаешь.

– Врун, – подытожила я.

– Я?! – взвился Этьен.

– Походная сумка с едой, полная фляга, дорожный костюм вместо бархатных штанов. Все тоже от скуки? – ехидно поинтересовалась я. – А конь с вами вместе выпивал в ресторации? Вы ведь его, выходит, даже не отвязывали. Любопытно, что коням наливают? Сидр из овса? Или кальвадос из соломы?

Этьен прищурился и хмыкнул:

– Ну ты же в меня влюбилась. Я и решил рвануть из дому. Боялся, на шею кидаться начнешь. Знаю я вас, влюбленных барышень.

Я вскочила в негодовании.

– Это уже сверх всякой меры, мсьё! Вы хам, наглец и невежа! Вас никогда не воспитывали и, вообще, за триста лье нельзя подпускать к приличным людям!

– Что правда, то правда, – проскрежетал рядом скрипучий, как колесо старой повозки, голос. – Не подпускай его к себе, деточка.

Я резко обернулась. Из дальнего хода выглядывала древняя старуха в выцветшем платье цвета киновари, в сером от времени чепце и переднике, что был белым лет сто назад. Самой старухе тоже, наверное, было лет сто. Ее желтое лицо, сморщенное, словно надкушенное яблоко, забытое на зиму в чулане, было серьезным.

Этьен подскочил и отряхнулся.

– Добрый вечер, мадам.

– Добрый, добрый, внучек. А я все ждала, когда же ты привезешь мне ее, голубку нашу. Не забыл об обещании, моншер, не забыл.

Я посмотрела в недоумении на Этьена. У того на лице отразилось ошеломление, которое скоро сменилось покорным благоговением – таким, какое можно увидеть у распевающего срамные песни служки при внезапном появлении архиепископа. Ого! Этьен растерялся?