— Ноги свяжите, а уж потом сажайте! За этой нужен глаз да глаз.

Я вздрогнула, узнав голос офицера Майера. Похоже, он был очень доволен собой.

Кто-то толкнул меня на землю, я попыталась ударить его ногой, но попала в пустоту.

— Сделайте ей укол. Ребята, я не шучу, она очень опасна.

Игла впилась мне в шею, и я сжала губы, подавив крик.

Мир провалился во тьму.

Глаза отказывались открываться. Я очнулась и слышала гул голосов, но веки словно склеились.

— Очухалась вроде, — произнес незнакомый голос.

— Вы приняли меры безопасности? — осведомился офицер Майер.

— Да. — Брякнула цепочка, и звенья чиркнули по моему запястью. — Все готово.

Я сделала резкий вдох и попробовала моргнуть, впустив немного света. Мешок с головы сняли. Левая нога болела, я скосила глаза и увидела разбитое колено, кровь из которого пропитала уже перепачканные брюки. Славно.

Мы находились в челноке. Я лежала на металлическом полу, пристегнутая наручниками к боковой перекладине. Лодыжки мне тоже сковали. Офицер Майер восседал напротив с выражением крайнего удовлетворения на лице.

Значит, меня не убили. Осознав этот факт, я посмотрела Майеру в глаза. Может быть, я все еще представляла для них ценность, невзирая на устроенный переполох?

Я чуть шевельнулась, и офицер Майер пристально всмотрелся в мое лицо. Потом глянул на мою ногу, которой после их уколов предстояло зажить лишь через несколько часов. Если я не смогу вправить кость, то еще дольше. Майер изучал меня чуть не со страстью.

— Ну что, Сто семьдесят восемь, побаливает?

Я фыркнула. Издевается?

Челнок начал снижаться, и я извернулась, чтобы взглянуть, где мы находимся. Кабина пилота была закрыта.

После приземления дверь челнока отъехала, и четверо охранников навели мне в грудь стволы. Позади них стояла взволнованная Сюзанна Палм, президент КРВЧ.

— Все четверо ко мне, — скомандовал офицер Майер. — Двое несут ее, двое держат на мушке. Ни на минуту не спускать с нее глаз!

Я улыбнулась краем рта. Мне польстил их страх.

Один из охранников отцепил наручники от перекладины и снова защелкнул их на моих запястьях. Затем подхватил меня под мышки и рывком поставил на ноги, колено пронзила острая боль. Второй охранник взял меня за лодыжки, и я стиснула кулаки, стараясь не закричать.

Тот, что держал меня за ноги, наморщил нос и отвернулся. Для него я была холодной, мертвой нечистью — и больше ничем.

На миг я поняла желание Михея изничтожить их всех до единого.

Меня вынесли из челнока, и я изогнулась в их руках, чтобы увидеть хоть что-нибудь и понять, где мы. Перед глазами проплыло большое кирпичное здание. Это была не Роза. И не Остин.

Мы вошли в здание, и меня обдало пронизывающим искусственным ветром. Полы были выложены белой плиткой, стены — выкрашены в приятный кремовый цвет.

— Вниз, — приказала Сюзанна и оглянулась на офицера Майера. — Ее уже подготовили?

— Да.

— Хорошо. Суньте ее в камеру до поры.

Конвоиры внесли меня в лифт, и мы спустились на несколько этажей.

Здесь обстановка уже не была такой приятной, как наверху.

По всему длинному коридору в два ряда тянулись пустые камеры. Но если в КРВЧ они обычно бывали стеклянными, белыми и стерильно чистыми, то эти представляли собой грязные зарешеченные конурки.

Меня бросили на пол в ту, что была посередине, и я уткнулась в бетонный пол, чтобы хоть как-то отвлечься от боли.

После того как решетка с лязгом захлопнулась, я, сделав над собой усилие, села. Здесь не было даже койки, только толчок в углу. Все соседние камеры пустовали, и вокруг стояла звенящая тишина.

Я привалилась к стене и огляделась. Ни одного окна. Понять, что сейчас — день или ночь, — невозможно. Одно ясно: укрытие надежное, судя по количеству этажей, на которое мы спустились.

У меня сжалось сердце. Может быть, мне станет легче, если я смирюсь с тем, что именно здесь встречу свою смерть? Ведь всего несколько недель назад я была готова умереть в любую минуту и никак не рассчитывала прожить хотя бы три года. Просто нужно как бы вернуться в ту реальность.

Вот только ее больше нет. Все изменилось с тех пор, как появился Каллум. При мысли о том, что мы даже толком не простились, мне стало еще хуже. Я понятия не имела, что значит «проститься толком», но наше прощание явно было неправильным.

Я шевельнула ногами, забыв, что одна по-прежнему сломана. Пронзившая меня боль была до того сильной, что я едва не заорала. Чем дольше не наступала регенерация, тем тяжелее мне становилось. Я не привыкла к переломам, не заживавшим в считаные минуты. У меня всегда был короткий период восстановления, а эта боль никак не унималась.