мимо нашего дома вечно тянулись бесконечные обозы, мчались тройки с

ямщиками-песенниками. Кони были сытые, всяких мастей, гривастые, в нарядной

сбруе с медным набором, с кистями, телеги и сани со всякими точеными и

резными балясинами, дуги расписные, как у Сурикова в "Боярыне

Морозовой". С тех пор запах дегтя, конское ржание, скрип телег,

бородатые мужики приводят меня в некое сладостное оцепенение.

Блаженством, которое не повторится, пролетело детство. Три года

сельской школы. Лимонно-желтая азбука как будто вчера раскрыла передо мной

чудеса звучащих и говорящих закорючек. Крохотный синий томик Пушкина -

"Капитанская дочка" и кольцовское "Что ты спишь, мужичок" было первое, что я

узнал из литературы и что пытался иллюстрировать. Зачем? Кто знает! Не помню

сам..."

Если, например, Василий Иванович Суриков с детства прикипел сердцем к

древности, к истории Руси и всю жизнь был верен этой благородной теме, то

юный Пластов, получив первую школу у деда и отца - ико-носписцев и

наглядевшись вволю на "веселых кудрявых богомазов", приглашенных подновить

роспись Прислонихинского храма, очарованный чудом "рождения среди розовых

облаков какого-нибудь красавца гиганта, крылатого, в хламиде цвета огня",

решил стать певцом своих современников, родного села, его летописцем.

Пролетело детство.

"В 1912 году я кончил четыре класса семинарии. Друзья и покровители

устроили мои дела самым наилучшим образом. Губернская управа постановила

выдавать мне стипендию на художественное образование по двадцать пять рублей

ежемесячно. Я еду в Москву. Устраиваюсь в мастерскую к... И. И. Машкову для

подготовки к конкурсу в Училище живописи, ваяния и зодчества. Это было

месяца за два до экзамена. Сам не свой брожу я по Москве. Башни и соборы

Кремля, Китай-город с кустиками на седых стенах, Василий Блаженный, Красная

площадь и, наконец, Третьяковская галерея... Невозможно описать эти

переживания. Я задыхался и еле стоял на ногах. Никогда я не чувствовал

столько сил для любой победы на избранном пути, как тогда...

Но вот и конкурс. Три дня огромного напряжения - и в результате

провал".

Но упрямый паренек из Прислонихи не сдался. Он идет в Строгановку

вольнослушателем в скульптурную мастерскую. Бегут месяцы, "стипендии на

жизнь не хватало", но молодой Пластов добивается своего.

"В 1914 году я поступил на скульптурное отделение Училища живописи,

ваяния и зодчества. Посидев в Строгановке за скульптурой, я пришел к мысли,

что неплохо бы ее изучить наравне с живописью, чтобы " дальнейшем уже иметь

ясное понятие о форме. Сказывалось, конечно, чтение о мастерах Возрождения.

Живописью же я полагал пока так и продолжать заниматься на дому.

Три года был я в училище, кончил головной, фигурный, натурный классы...

На лето уезжал в свою Прислониху, писал этюды, постигал премудрость передачи

действительности с большой точностью, до натуралистической сухости".

Казалось, путь художника начал определяться, он лежал в привычном

кругу, очерченном мастерской, вернисажами, успехами и неудачами. Но судьбе

угодно было распорядиться по-иному.

"Революция (Февральская) застала меня на третьем курсе... В конце

третьей недели с начала революции поехал к себе в Прислониху писать на

натуре. Жизнь, однако, внесла свои% неумолимые коррективы. Сходки чуть не

каждый день. Ко мне приходят десятки людей с такими вопросами, отвечать на

которые мне и во сне не снилось, а отвечать, разъяснять, помогать

разбираться в тысячах небывалых до сего времени вопросов я был вынужден

благодаря своему положению самого грамотного человека в селе, положению

"своего", которому можно было довериться. Впервые я задумался над

политической стороной жизни. Прежнее, дофев-ральское, примитивное

представление о революции безвозвратно покинуло меня. К стыду своему, в

февральские дни мне мнилось, что вот ликвидировать глупого и вредного царя -

и основное дело свое революция выполнит.