— Тьфу! Креста на тебе нет, черт грязный! Что это с тобой, Иларие? — Иосиф Родян готов был улыбнуться.

Картежники и музыканты повскакали с мест и сгрудились вокруг странного человека.

— Да говори же! — нетерпеливо закричал управляющий.

Но Иларие молчал, в глазах его было изумление и испуг.

— Погиб кто-нибудь на прииске?

Штейгер отрицательно мотнул головой.

Кровь бросилась в лицо управляющему: его вдруг пронзила мысль — ослепительная, — от которой глаза его вспыхнули так, что никто не мог вынести его взгляда.

— Ты… ты… напал на жилу в новой галерее? — со стоном выдавил из себя Родян.

Штейгер Иларие чуть заметно отрицательно качнул головой. В комнате стояла мертвая тишина. Даже музыканты затаили дыхание, и только отрывистый, глухой храп Поплэчану раздавался время от времени.

Управляющий вцепился в плечи штейгера, встряхнул его изо всех сил и зарычал прямо в лицо:

— Говори же, несчастный, чего тебе надо? Какого дьявола я тебе понадобился, да еще здесь?

Потом отпустил Иларие.

Иларие сделал шаг назад и еле слышно прохрипел:

— Домнул управляющий!

— Да говори же скорей, а не то раздавлю, как змееныша! — Родян топнул ногой.

Все теперь смотрели только в рот Иларие.

— Я попал в выработку, — глухо проговорил штейгер.

Управляющий понял — конец! — и растерянно огляделся. Но длилось это один миг. В следующий — в комнате «девяносто шестой пробы» прозвучали две тяжелые пощечины, и изо рта и носа Иларие потекла кровь.

— Вон! Вон отсюда! А то я тебя растопчу, гадина! — проорал нечеловеческий голос. Музыканты с перепугу забились в угол, остальные покрылись смертельной бледностью. Иосиф Родян не двигался, Иларие исчез.

— А вы что? — обернулся управляющий к партнерам по игре. Потом, словно вспомнив что-то, улыбнулся, широко повел рукой, приглашая садиться, и приказал слуге наполнить бокалы.

— Видите, как может обезуметь человек? — спросил, улыбаясь, Иосиф Родян. Но четверо партнеров смотрели на него с испугом. Они так и застыли со стаканами в руках, не решаясь пригубить вино. Смотреть на управляющего «Архангелов» было страшно. Но он этого не знал.

— Нечего удивляться, — продолжал он. — Человек и впрямь может обезуметь. На такое пари мог пойти только сумасшедший.

Все недоуменно переглянулись.

— Ну, ясное дело, откуда вам понять. Сегодня ночью примарь Корнян и Ионуц Унгурян пригласили Иларие. «Слышь, Иларие, сколько тебе дать, чтобы ты пошел к управляющему и сказал, что попал в выработку?» — «Четыре сотни». — «Пойдешь?» — «Пойду». — «По рукам!» — «Держи!» — Тоже мне шутка! — Иосиф Родян разразился лающим смехом.

Все по-прежнему смотрели испуганно, держа в руках полные бокалы. Музыканты по стеночке прокрались к двери и исчезли. У слуги с перепугу глаза стали косить. Ноги не держали его. И без того кожа да кости, он после бессонной ночи казался зеленоватым скелетом.

— Садитесь, друзья, давайте выпьем! — пригласил Иосиф Родян.

Сам он сел, а все остальные словно окаменели и продолжали стоять. Управляющий не обратил на это внимания. Он взял стакан, но тут же поставил его обратно. Глаза его сощурились.

— Разбудите эту старую скотину! Толкните дохлятину, чтобы больше не храпела! — прозвучало среди полной тишины.

Поплэчан протер глаза и, ничего не понимая, посмотрел вокруг. Управляющий вскочил и сделал шаг к старику. Наклонившись над ним, Родян прошипел ему прямо в лицо:

— Дохлятиной от тебя несет, старая скотина!

Поплэчан разинул огромный рот и проблеял:

— Э-э-э!

С отвращением плюнув и ни на кого не глядя, управляющий как был, в одном сюртуке, без шапки, бомбой вылетел во двор. Схватил, словно вязанку хвороста, дремавшего кучера, вышвырнул из коляски, вскочил на козлы и, хлестнув по лошадям, погнал их галопом по дороге в село.

В комнате «девяносто шестой пробы» долго еще царила тишина. Поплэчан хоть и задремал снова, но еще не храпел. Остальные молчали с перепугу. Все они были под хмельком, и на миг им показалось, что они очутились в кошмарном сне. Однако и вернувшись к действительности, они не могли поверить в то, что сказал штейгер Иларие.

Первым нарушил молчание бывший студент Прункул. Перенеся множество житейских бурь, он утратил способность что-то искренне переживать и глубоко чувствовать.

— Все может быть, — заговорил он. — Вполне возможно, что старая штольня уперлась в выработку незапамятных времен. Такое уже бывало. Известно же, что на прииске имеется заброшенный ход, золото в нем выбрали, возможно, еще во времена римского владычества.

Прункул подождал, не выскажется ли еще кто-нибудь, но поскольку все как рыбы молчали, продолжил: