— Как мне с тобой хорошо, мой любимый! Я не вернусь домой! Я боюсь! — всхлипывала девушка.

Семинарист ласково утешал ее, Эленуца примолкла, но глаза у нее все еще были на мокром месте, Василе восторженно глядел на нее. Держась за руки, они поведали друг другу свои страдания, лица у них просветлели, и они уже смело смотрели в будущее, не боясь никаких препятствий.

— Перво-наперво я получу приход, — рассуждал Василе. — Как я писал тебе, это лучший из освободившихся. А тогда уж буду сам себе хозяин. Приход я могу получить через несколько недель.

Эленуца боязливо взглянула на него.

— А это ничего, что я бедная?

Вместо ответа Василе наклонился и поцеловал ее.

— И… — начала было Эленуца, но не решилась продолжить.

— И? — переспросил Василе, пристально глядя ей в глаза.

— И ты пойдешь… и ты пойдешь свататься… к родителям? — с трудом выдавила она.

Семинарист, вспомнив прием Иосифа Родяна, побледнел как мел. Хоть и воспитывали его сызмальства в духе христианского всепрощения, простить пережитого оскорбления он не мог. Больше того — он ненавидел этого человека и не желал встречаться с ним. С тех пор как управляющий выгнал Василе из дома, Эленуца для Василе лишилась отца. Он думал об Эленуце, он писал ей письма, но тщательно избегал всего, что могло бы ему напомнить о том, как обошлись с ним в их доме. Слова ее разбередили рану, которая все еще кровоточила в его душе, как ни старался он о ней забыть.

Думая о женитьбе на Эленуце, он думал и о том, что ему не обойтись без встречи с Родяном, и пытался заставить себя простить его, убеждал, что человек этот был ослеплен золотом, был на грани безумия, напоминал себе, что будет вскоре священником, что должен следовать заветам Христа и не отдаваться во власть страстей. Разум его был согласен, но сердечная рана ныла по-прежнему и, кровоточа, отвергала все увещания разума.

Оскорблена была в Василе Мурэшану гордость, которой в каждом человеке предостаточно. И гордость его не была греховной. Даже христианство не требует уничижения перед человеком, не ведающим благоговейных чувств и лишь издевающимся над ними. Но пылкий максимализм юности твердил семинаристу, что он перестал быть добрым христианином, раз не способен на прощение, и Мурэшану мучился еще больше.

Единственное, что он мог сделать — это оставаться в Гурень как можно дольше, потому как еще раз переступить порог Иосифа Родяна было свыше его сил. Если бы не Родян, он давно бы уже сбежал из Гурень, забыв и домнишоару Лауру, и школу, которой успел пресытиться, и скрылся бы в каком-нибудь селе с Эленуцей. Но опять предстать перед Иосифом Родяном?! Иной раз ему приходило в голову, что, без конца откладывая, он может навек потерять Эленуцу. Разлуку он переживал болезненно, а мысль о вечной разлуке заставляла его прерывать урок, он выскакивал из класса и в этот день уже не появлялся в школе. Вопрос: кто же все-таки пойдет к Родяну вместо него? — мучил Василе. Довольно долго он утешал себя надеждой, что сватом будет Гица. После лета Василе перестал в это верить. Молодой инженер писал ему, что в скором времени все препятствия будут устранены, но ни словом не обмолвился, что устранять их будет именно он.

Потом Василе стал уповать на случай, благодаря которому свадьба их состоится и без нового его разговора с Иосифом Родяном.

Но вот Эленуца задала свой вопрос, и он побелел как мел: ужасная сцена вновь была у него перед глазами, на миг он лишился дара речи, потом выдавил из себя отчаянно и умоляюще:

— Эленуца!

Эленуца побелела, дыхание у нее перехватило, и раздался безудержный, громкий плач, который слышно было за две комнаты.

— Что мне делать? Что делать? — приговаривала она — Гица велит ждать. Ты не хочешь идти к нам. Родителей я боюсь! Что делать? О господи, что же делать?

Вдруг она замолчала, глаза ее, расширившиеся от ужаса, уперлись в потолок, лицо без кровинки страдальчески исказилось.

Семинарист в испуге смотрел на нее, не решаясь ни шевельнуться, ни сказать хоть слово — будто окаменел. Эленуца, не сводя глаз с потолка, вдруг пронзительно вскрикнула и покачнулась. Василе подхватил ее, заглянул в глаза — неживые, мутные. Веки медленно опустились, и Эленуца потеряла сознание.

От испуга, что девушка умирает, закричал и Василе. На крик прибежали сестры и попадья. Не сразу пришла в себя Эленуца. Пока женщины суетились, приводя ее в чувство, Василе неподвижно стоял посреди комнаты. Увидев, что Эленуца открыла глаза, он бросился к дивану, упал на колени и как ребенок разрыдался. Девушка смотрела вокруг недоуменным отчужденным взглядом, перед глазами у нее зыбился еще туман. Она робко повернула голову в одну сторону, потом в другую; казалось, она грезит, никого не узнает, ничего не замечает. Глубоко вздохнув, она будто проснулась. Увидев возле себя трех женщин, она вспыхнула, опустила глаза, торопливо одернула платье и засуетилась, собираясь уходить, даже не слыша, как рыдает Василе, стоя на коленях у дивана.

— Я пошла, — еле слышно проговорила она, прощаясь, и вдруг заметила Василе. Большие глаза ее недоуменно распахнулись. Забыв о тех, с кем прощалась, Эленуца повернулась, села на диван и коснулась белоснежной рукой склоненной головы семинариста.

— Это я виновата? Да? Я слишком многого у тебя попросила? — спрашивала Эленуца, гладя Василе по голове.

— Нет! Ты просила малой малости! — воскликнул юноша. — Я сегодня же пойду к домнулу Родяну.

Эленуца потянула Василе за руку, и он встал. Глаза у него сияли.

— Да, сегодня же! Не бойся! У меня хватит смелости. Я одолел всех демонов, таившихся во мне. А ты не сердишься? Ты не… — Он хотел было спросить: ты не умерла? — мысль о возможной смерти освободила его душу и от ненависти к грубому Иосифу Родяну, и от чувства унижения, которое так долго жалило его. Когда он подхватил помертвевшую Эленуцу, его молнией поразила мысль: какой же я трус и до чего ничтожны все наши страсти!

Проблеск улыбки, искорка жизни замерцала в глазах Эленуцы, когда она услышала слова Василе. Миг, и искры вспыхнули пламенем на щеках и в сердце Эленуцы Родян.