Всю дорогу до самого дома Иосиф Родян молчал. Отец Мурэшану сначала говорил о чем-то, но потом и он умолк, и только скрип снега под копытами лошадей сопровождал их до самого дома.

Доамна Марина сидела как на иголках, ожидая мужа. Она почему-то была уверена, что после молебствия судьба их решительно переменится. Увидев мужа, забросала его вопросами, и ее льстиво звучащий голосок, казалось, воскрешал их юность. Но, заметив, что Иосиф молчит, она вновь погрузилась в тупое безразличие, голос ее угас и последние слова она произнесла почти шепотом: «Нужно ведь человеку иметь и веру».

Иосиф Родян не слышал, что говорила ему жена.

Старик Ионуц Унгурян, видно, узнал от кого-то о молебне на прииске, и не успела Марина выйти из дома, как увидела поднимающегося на крыльцо компаньона «Архангелов». Был он уже слегка подвыпивши и вошел к Иосифу Родяну, не постучав в дверь.

— Правильно сделал, что окрестил ее, — заговорил Унгурян, подходя к Иосифу.

Тот, словно мячик, подскочил на диване и с ужасом поглядел на старика.

— Ох-ох-ох! — продолжал Унгурян. — Ты, верно, заснул, а я разбудил тебя! Вот и я так тоже: приду с мороза домой, в тепло — сразу в сон клонит.

Управляющему стало неловко; опустив глаза в пол, он пересел на стул.

— Хорошо, что отслужил молебен на прииске, — с удовлетворением повторил старик и тоже уселся, не дожидаясь приглашения.

Иосиф Родян кивнул.

— Правильно сделал. Еще раз освятил ее… Много там покойников! Много грехов незамоленных. А мороз все стоит.

— Стоит, — подтвердил управляющий.

— И ты толочь руду не можешь?

— Не могу.

— Страшная зима. Пройдет еще недели две и, боюсь, камни будем грызть.

— Камни? — отшатнулся Родян.

— А что? Наше золото в камне спрятано, а дробить этот камень мы не можем. Самое большее две недели — и конец нам. — Старик сдавил пальцами горло. — Если, конечно, бог не смилостивится! Я все жду, вот-вот телеграмма грянет, что мой надумал застрелиться. Больно давно не требовал с меня денег. А ты не знаешь, управляющий, почему он так долго денег с меня не спрашивает?

— Кто? — устало переспросил Родян с видом человека, которому не дают спокойно жить.

— Ты что ж, не слушаешь, что я говорю? Сынок мой, адвокат…

— Не знаю, — отрезал Иосиф Родян.

— А я думаю, что он либо взялся за ум и принялся учиться, либо решил сразу такую сумму запросить, какую мне вовек не выплатить. Так вот я думаю! — покачал головой старик.

Видя, что от управляющего ничего не добьешься, старик убрался восвояси, приговаривая:

— Хорошо, что ты ее окропил… Много грехов незамоленных…

В конце недели, после богослужения, покинули «Архангелов» и последние рудокопы. Прииск опустел, только один сторож на жалованье топтался среди сугробов и пустых землянок, а чаще всего сидел в одной из них, где была печка, и неподвижно смотрел на огонь.

Все последние дни Иосифу Родяну казалось, будто тело у него — одна сплошная болячка. Любое движение причиняло ему боль. Боль ему причиняли не только прикосновения, но и слова, которые решалась произносить его жена. С некоторых пор ему стало казаться, что сам он все округляется и становится похожим на огромного и омерзительного клеща, а руки и ноги у него усыхают и становятся похожими на веретена.

Эленуца уже не выпархивала спозаранку из своей комнаты. Завтрак ей приносила служанка. Ей не хотелось встречаться ни с матерью, ни с отцом. Она отправила два отчаянных письма, одно — Василе, второе — брату Гице, в которых заклинала их как можно скорее приехать в Вэлень. Она едва прикасалась к еде, которую ей приносили, однако выходило, что аппетит у нее лучше, чем у всех других: родители и не касались еды, а сбитые с толку слуги и служанки наскоро что-то перекусывали всухомятку.

В Вэлень об «Архангелах» говорили теперь как о брошенном прииске. Никто не верил, что там возобновятся работы.

Но радовались этому немногие — те, кто никак не был связан с «Архангелами»; большинство же с грустью говорили о закрытии самого богатого прииска в Вэлень.

Слышались и такие рассуждения:

— Чего жаловаться! Сколько золота прииск дал! Людям ведь и тем конец приходит!

— Золота дал много, но и расходов потребовал немало, — отвечали им.

Можно было слышать и другие разговоры:

— Не может того быть, чтобы управляющему нечем было заплатить рабочим!

— А что тут такого?

— Рудокопы-то у «Архангелов» крепко зарабатывали!

— А сколько еще чертов Прункул клал себе в карман!

— А примарь! Говорят, Докица водит его за нос!

— Обманывать она его всегда обманывала, а теперь плюет — и точка.

— Черт, а не баба!

— А что ты хочешь? Коза через забор, а козочка через дом прыгает. Какая у нее мать была?

— За примаря у меня голова не болит. Получает, что заработал.