Иосиф Родян с двумя сторожами быстро разыскал старый вход. Расположенный выше теперешнего, он зарос ежевикой, но, продравшись через заросли, они убедились, что один камень отвален совсем недавно и сквозь образовавшуюся щель пусть с трудом, но мог протиснуться человек.

Родян оглядел щель, хмыкнул и, вернувшись назад, снова полез в штольню, чтобы посмотреть, как выглядит старый вход изнутри. Но здесь ничего нового он не увидел: вход, как и раньше, был завален беспорядочной грудой камней.

— Может, щель, через которую он протиснулся, сразу же обвалилась, — предположил Родян. — Ясно, что проник он отсюда и свалился в шахту, этот злосчастный Глигораш.

Иосиф Родян в тот же день нанял еще двух сторожей, чтобы охранять «древний вход» в штольню «Архангелов».

По селу Вэлень разнесся слух, что у «Архангелов» убили человека. Не успел Иосиф Родян вернуться домой, как слух этот обежал все село. У Кивы похолодело сердце. Объятая смертельным страхом, она бросилась бежать к «Архангелам». На полпути ей повстречались носилки из еловых лап, на которых восемь рудокопов с обнаженными головами несли ее Глигораша. Увидев Киву, носильщики осторожно опустили мертвого на землю и молча отошли в сторону. Обезумевшая женщина припала к покойнику. Она громко звала его по имени, ощупывала, целовала, поднимала его руки. Но руки падали безжизненными плетями. Глигораш лежал, и губы его были стиснуты, как будто он все еще терпел мучительную боль.

— Убили! Вы его убили! — закричала Кива, разразившись отчаянным плачем.

— В недобрый час все случилось, Кива. Мы тут не виноваты, — глухо проговорил один из рудокопов.

— Вы его убили! Вы застрелили! Душегубы! — кричала женщина в отчаянии. — Да поразит бог этих «Архангелов»! Да пропадет на свете все золото! Все, все, все!

— Окстись, Кива, никто его не убивал! Он и в шахту попал через «древний вход». Некому было в него стрелять.

— Да не будет ни крупиночки золота во всех горах на всем белом свете! — выла женщина, поднимая глаза к небу. Она долго смотрела в небесную голубизну, потом осенила себя широким крестом и вновь повторила:

— Господи, вытрави на земле все золото!

— Не проклинай, баба, не проклинай! — увещевал Киву старый рудокоп. — Видишь, у него череп проломлен, значится — не стреляли. В шахту он свалился.

Кива расслышала только последние слова и, обратив безумные глаза на рудокопов, снова дико завыла.

— И вы, собаки «Архангелов», сдохнете! За щепотку золота моего мужика пристрелили! Все мало, мало Родяну. Да зальет ему господь бог и глотку, и брюхо расплавленным золотом!

Словно надломившись, Кива припала к мужу и долго, безудержно плакала, содрогаясь от рыданий. Восемь рудокопов с мрачными лицами слушали этот плач. На сердце у них было тяжело. Кто знает, не придется ли и их женам так рыдать над их телами, вытащенными из-под обвалившейся скалы? Не будут ли и они проклинать «Архангелов», как несчастная Кива?

Словно окаменев, стояли рудокопы, пока жена причитала и оплакивала мужа. Потом подняли носилки и понесли мертвого дальше. Только они вошли в село, к Киве стали присоединяться другие женщины, плакать и выть. Когда мертвого проносили мимо трактира, за носилками уже шла целая толпа причитавших в голос женщин. Шли в этой толпе и несколько мужчин с непокрытыми головами. Всем уже было известно, что Глигораш отправился к «Архангелам» воровать золото, но в Вэлень это не считалось за грех, потому что бог упрятал золото в скалы, а извлекать его оттуда может всякий, у кого есть охота и сноровка. Рудокопы воспринимали несчастный случай с Глигорашем так, будто его и впрямь убила шахта, которой он служил верой и правдой. «Нехорошие дела творятся у „Архангелов“. Убила шахта человека», — толковали они между собой. И название это, которое во время праздников прославлялось с таким воодушевлением, произносилось теперь с откровенным страхом.

Семинарист Василе Мурэшану поцеловал руки родителям, обнял сестер и прыгнул в телегу, ожидавшую его во дворе. Было это в три часа пополудни в воскресенье, в день святого Фомы. Отец задержал его, попросив помочь с похоронами Глигораша, которые состоялись только сегодня. До этого, к великому негодованию Кивы, приезжали разные комиссии выслушивать свидетелей.

Уезжая в этот час, Василе рассчитывал к восьми вечера добраться до станции. Там ему предстояло дождаться ночного поезда и на следующий день, хотя и с небольшим опозданием, быть в семинарии.

Василе нисколько не сожалел, что отец задержал его. Он был бы рад остаться дома и подольше!

Как только повозка переехала мосток перед воротами и свернула на дорогу, Василе показалось, что все воспоминания об этих кратких каникулах бросились за ним следом.

Сильное впечатление произвела на него проповедь, которую отец сказал на похоронах Глигораша. С глубоким уважением думал он об отце, и ему уже не казалось, что он превзойдет его искусством проповедника. Это была даже не проповедь, а страстное слово боли, жалости, глубокого участия. Отец коснулся всех мирских страстей, особо выделив человеческую алчность, неутолимую жажду золота. «Чего ты достигнешь, безумец, если покоришь весь мир и потеряешь собственную душу?» Отец Мурэшану красочно живописал, насколько пустой и бесплодной становится жизнь человеческая, если наполнена одной лишь алчбой богатства: «Мы должны наполнить свою душу сокровищами нетленными: верой, надеждой и любовью. Любовь пребудет и тогда, когда в глубинах земли исчезнет последняя блестка золота, она осветит, смягчит и согреет самую черную бедность». Взяв Глигораша за пример, священник обратился к рудокопам: «Все вы люди добропорядочные, но сдается мне, в ваших душах слишком много места занимает слово „золото“! Как можно больше золота — вот чего жаждет душа ваша. Но исчезнет золото и душа ваша опустошится. Кто тогда окажется несчастнее вас? Потому что вместе с золотом вы утратите и радость, и желание трудиться, и силу, а может быть, даже и честь».

Семинарист с радостью вспоминал, что эту проповедь слушало почти все село, Иосиф Родян, Гида, домнишоара Эленуца. Василе даже показалось, что отец говорил специально для семейства Родян. Пусть выслушают правду! Пусть хоть кто-то выскажет им эту правду в лицо!

Думая о проповеди, Василе был рад, что не поехал на станцию утром. Ему показалось, что даже Родяна проняла эта проповедь.

Но больше отцовских слов на могиле Глигораша растрогала его встреча с Эленуцей. Она сама подошла к нему, так что проповедь послужила предлогом и для их прощального разговора.