Управляющий «Архангелов» гордился сыном, но самой большой отрадой в жизни были для него дочери, которых он только что просватал. С Эудженией и Октавией он мог не таясь говорить о будущем: они слушали его с горящими глазами и слушать могли как угодно долго.

В этой странной семье эта троица лучше всех понимала друг друга; можно сказать, что только они и разговаривали между собой. Марина была вечно занята на кухне и во дворе, Эленуца, приехав домой, уединялась и читала, примостившись в уголке дивана, Гица совершал прогулки и производил подсчеты, утверждая, что «практикуется в своей будущей профессии горного инженера». На прогулки он брал с собою и Эленуцу, для обоих это были самые счастливые часы каникул.

Брат и сестра нередко говорили о своей семье, в особенности об отце, и оба чувствовали, что их благополучная жизнь не так уж и приглядна, и им казалось, что будь она на месте родителей, а вернее отца, они постарались бы ее облагородить. Вместе с тем они понимали, что Иосиф Родян этого сделать не в силах. Сердце у них сжималось от унижения и жалости: будь их отец человеком образованным, он бы не вел себя так нелепо. Жестом дурного тона показалось Гице распоряжение отца выкатить все бочки за его счет:

— Дешевое позерство! Я бы так никогда не поступил! — сказал он.

Не прошло и недели после отъезда из Вэлень трех студентов, как рассыльный принес две телеграммы, одну Ионуцу Унгуряну, другую Георге Прункулу, компаньонам прииска «Архангелы». В телеграмме, которую вскрыл Унгурян, значилось: «Телеграфом четыреста иначе застрелюсь!» Прежде чем вскрыть телеграмму, Ионуц сказал посыльному:

— Бьюсь об заклад — от сынка!

Усталый посыльный пожал плечами. Ни разу не передохнув, он пришел из города пешком. Унгурян не удивился, за последние восемь лет он привык к таким телеграммам. Но, увидев слово «четыреста», не удержался и воскликнул:

— Черт бы тебя побрал!

Позвал жену и показал ей бумагу на столе. Жена читать не умела, но, увидев красную печать, поежилась.

— Всего неделя прошла, как уехал. Две сотни ему дали, ни много ни мало, — с искренним удивлением проговорила она.

— Я три ему дал, а не две, — со вздохом признался Ионуц, опуская голову.

— Мы же договаривались дать двести!

— Договаривались! — вскипел Ионуц. — Разве против него устоишь! Сама попробуй сладить с мошенником.

— Плохо ты поступил, муженек, плохо. И две-то сотни было слишком! — женщина подошла поближе и принялась разглядывать бумагу. — Я так скажу: не посылай ты ему ни гроша. На то, что ему дали, мог бы безбедно два месяца прожить. Пусть теперь терпит.

— Как он проживет в этом Вавилоне без денег, жена? Кто его там знает? Кто ему поможет? Ты думаешь, там можно занять в долг? Останется на улице, помрет с голоду. Там не деревня, не пойдешь к дружку, который выручит!

Ионуц говорил с удовольствием, чувствуя свое превосходство перед женой. Хотя почти каждый месяц он повторял одно и то же, ему представлялось, будто говорит он что-то новое, и он насмешливо посматривал на жену.

— Не пропадет, не бойся! Должен же он когда-нибудь научиться беречь деньги! — настаивала жена, не обращая внимания на взгляды мужа. — Плохо ты его учил, должен разок и сам покаяться.

— А если он застрелится? — рассердился муж.

— Не застрелится! Только пугает, — отмахнулась женщина и, обернувшись к посыльному, сунула ему в руку серебряную монетку.

— Можешь идти, бадя Андрей, а то ночь застанет!

Пузатый совладелец «Архангелов» побелел как мел и еле выговорил:

— Нет, погоди, Андрей! Не уходи!

Унгурян выбежал во двор и скрылся в погребе. Жена поняла, что отговаривала напрасно.

— Разорит нас парень вконец, — пожаловалась она. — Целое состояние уже проел!..

— И в сто раз больше осталось! — улыбнулся Андрей. — Мне бы господь бог дал ваши заботы.

Посыльный повеселел: он знал, что если Ионуц Унгурян полез в погреб, то непременно угостит стаканчиком доброго вина, а угостит, потому что, как всегда, вручит ему деньги, которые нужно будет отправить телеграфом. За такую небольшую услугу бадя Андрей получал от Ионуца Унгуряна от пяти до десяти злотых. Андрей был человек исполнительный и нередко «спасал от пули» студента Унгуряна.

Ионуц Унгурян вернулся с кувшином, полным вина, и двумя стаканами.

— Отведи душу, бадя Андрей, — пригласил он, наполняя стакан и ставя кувшин на стол.

— Благодарим, домнул Унгурян! — улыбнулся во весь рот посыльный, поднимая стакан. — Дай вам бог счастья с «Архангелами».

Потом они оба сели за стол, и посыльный спокойно допил стакан, зная, что, пока кувшин не опустеет, его не отпустят.

Чокнувшись последним стаканом вина, Ионуц Унгурян, раскрасневшись, встал и ушел в соседнюю комнату, где, позвенев ключами, отпер стальной сейф. Вернувшись, он положил на стол четыре сотенных бумажки и одну, в десять злотых, отдельно.