Лаудсвильский прибыл, когда стемнело, разбудив задремавшего было Бьерна. О гибели меченых он, конечно, знал, его некрасивое лошадиное лицо сияло от счастья. Два старых друга обнялись и расцеловались. Владетель Рекин не много облинял за последние годы, но держался по-прежнему бодро и независимо. Кубок заморского вина еще больше улучшил его настроение.

— Подумать только, а ведь наши деды не знали вкуса этого напитка.

— Торговля — дело прибыльное, — с ходу уловил гость мысль хозяина. — Вестлэндцы здорово обогатились за наш счет, перепродавая заморское вино.

— Купцы, кажется, есть не только за морем? — Бьерн пристально посмотрел в глаза собеседнику.

Лаудсвильский заерзал в кресле и тяжело вздохнул:

— Дороги небезопасны.

— Меченые хорошо поработали в Южном лесу — о стае четвертый год ни слуху, ни духу.

— Надолго ли?

— Не крути, дорогой Рекин, у тебя ведь есть связи с чужаками.

— Конечно, владетели Приграничья могут обогатиться от подобной торговли, но что получат такие бедные нордлэндцы, как я?

Бьерн понимающе кивнул головой:

— А разве не Рекин Лаудсвильский наследует благородному Фрэю? Я полагал, что беседую с владетелем замка Ингуальд.

Лицо Рекина сначала покраснело, потом побледнело:

— Есть и другие наследники.

— Я знаю только одного и пью сейчас за его здоровье.

— А Кристин?

— Разве женщина может удержать приграничный замок в смутные времена? В крайнем случае ей можно дать отступные и помочь вернуться на родину. Связь с меченым сделала эту особу непопулярной в нашем суровом краю.

— У нее есть сын.

— Меченым нет больше места на нашей земле, — жестко сказал Брандомский. — Я сам собираюсь предъявить права на замок, как один из ближайших родственников ярла Гольдульфа Хаарского.

Лаудсвильский даже привстал от удивления: до сих пор родство Бьерна с Гольдульфом было для него тайной, как, впрочем, и собственное родство с Фрэем Ингуальдским. Но кто станет обращать внимание на подобные мелочи в нынешней щекотливой ситуации. Кто удал, тот и взял.

— Ты прав, дорогой Бьерн. Нельзя допустить, чтобы меченые снова сели нам на шею. Но что скажет владетель Манарский? А ярл Грольф Агмундский?

— Ярлу Грольфу всегда нравился замок Хаар, хотя при жизни Тора Нидрасского он стеснялся говорить об этом вслух, — хитрая улыбка заиграла на губах Бьерна. — Что же касается Эйрика, то пусть сам решает, стоит ли ему ссориться с самыми могущественными владетелями края из-за меченого щенка.

— Я согласен, — решительно тряхнул поредевшими кудрями Рекин.

Брандомский вздохнул с облегчением, хотя в Рекине он почти не сомневался. Терять нищему владетелю было нечего, а в случае успеха ему доставался изрядный куш.

— Я хочу познакомить тебя кое с кем, — Лаудсвильский кивнул стоящему у дверей Хокану: — Скажи Хафтуру, пусть ведет чужака.

Брандомский с интересом взглянул на человека, приведенного Хоканом. Довольно рослый, с сумрачным не приметным лицом и чуть раскосыми глазами. Его вполне можно было принять за буржского торговца средней руки.

— Кюрджи, — представил его Рекин Лаудсвильский, — посланец Храма при сером ордене.

Чужак молча снял шляпу и поклонился. Бритый его череп не поражал красотой формы, но Бьерну на это было наплевать. Главное, что в этой дыне скрыто.

— Я слышал, — сказал Бьерн небрежно, — что Храм за интересован в торговле с Лэндом?

— Мы рады будем установить контакты с Приграничными владетелями, — голос чужака звучал хрипло. — Благородный Труффинн обещал нам помочь.

— Увы, — покачал головой Бьерн, — генерал ордена умер.

— Поэтому мы решили договориться с владетелями замков напрямую.

— Не так глупо, — Брандомский поощрительно улыбнулся чужаку, — но это потребует немалых средств.

— Нас не пугают расходы.

— С владетелями договориться можно, — задумчиво протянул Бьерн, — но, боюсь, вохры будут менее покладистыми.

— Все можно превозмочь, опираясь на силу Великого.

— Ты имеешь в виду огненные арбалеты? — встревожился Брандомский.

Как бы ненароком ни впустить в собственный дом силу, от которой потом не избавиться. На чужой кусок у всякого рот до ушей растягивается. Начнут с торговли, вынюхают все ходы-выходы, а потом ударят врасплох так, что из благородных владетелей полетят пух и перья.