Драгомиров распорядился немедленно послать к Врангелю офицера связи и пригласить барона в Большой дворец за час до утреннего заседания на беседу...

Воскресенье оказалось на редкость ясным, по-летнему теплым и безветренным. От сине-зеленой воды отскакивали тысячи солнечных зайчиков. Горизонт был чист. Очень четко прорисовывались на востоке горы. На рейде и в бухте, будто впаянные в расплавленное стекло, стояли серые боевые корабли. Набережные и бульвары заполнила праздношатающаяся, разодетая публика, среди которой, против обыкновения, было довольно мало офицеров и много патрулей. И слухов — самых фантастических и поэтому сегодня казавшихся правдоподобными. Говорили об офицерском бунте, о том, что союзники будто бы предложили войскам начать немедленное разоружение и сдачу большевикам, что Севастополь объявят «открытым городом» и вскоре подвергнут эвакуации, как подвергли уже Одессу и Новороссийск, но здесь она будет пострашнее, потому как побежит через Севастополь весь белый Крым, приютивший всю белую Россию, а большевики решили этот город разрушить, а землю отдать татарам под виноградники...

Несколько успокаивал толпу грозный вид боевых кораблей, среди которых выделялись несколько французских и английских, но очевидцы одесской и новороссийской эвакуаций незамедлительно объясняли всем и каждому, что корабли союзников как раз и появляются в большом количестве именно перед днем эвакуации, точно воронье на падаль слетаются, а когда подходит страшный час, пользы от них никакой: первыми пары разводят и бегут, забыв и все свои обязательства.

Сразу резко упали в цене деникинские «колокольчики» и поднялись в цене золото и бриллианты, — «черный рынок» чутко реагировал на все слухи, ибо все слухи рано или поздно превращались в грустную для бегущей России действительность...

2

Как только английский дредноут «Император Индии» встал на рейде, к правому борту причалил катер под Андреевским флагом. Морской офицер, с обезьяньей ловкостью взбежавший по трапу, доложил генерал-лейтенанту барону Врангелю: для него уже отведены помещения на крейсере «Генерал Корнилов».

С чувством тревожной неопределенности, внезапно охватившим его, Врангель перебирался на русский военный корабль, где его встретили с четкой морской распорядительностью, по отлаженному веками уставу, но без каких-либо дружеских эмоций, суховато — даже тогда, когда официальные рапорты были произнесены и Врангель, открыто улыбаясь и говоря что-то о дыме отечества, что всегда нам сладок и приятен (намекая на окончание константинопольского своего сидения), пожал руки старшим морским начальникам.

При сходе на берег он был встречен, как бы случайно, генералом Улагаем, подавленным, растерянным, бросившим свою конницу где-то в районе Сочи.

Врангель попытался выяснить обстановку накануне Военного совета, интересовался, кого прочат в новые командующие. Улагай же (может, хитрил, кто его разберет!) все говорил о катастрофичности ситуации, сложившейся после Новороссийска, о кризисе добровольчества, из которого он не видит никакого выхода, о том, что «казаки далее драться не будут», что даже сам Суворов, стань он во главе армии, не смог бы спасти положения.

— Я не узнаю вас, генерал Улагай, — сказал Врангель сухо. — И советую все же взять себя в руки, люди кругом. Честь имею! — Он откозырял и пошел прочь, высокий, прямой, как трость с набалдашником.

...В назначенное время Врангель прибыл в Большой дворец, и его немедленно принял Драгомиров. Председатель Военного совета потребовал объяснений по поводу столь позднего приезда. Барон изобразил смирение, но сказал достаточно твердо:

— Это не Военный совет, ваше высокопревосходительство, это совдеп какой-то! Собрание в значительной части состоит из мальчишек. Считаю, должны быть удалены все лишние. Надо сократить количество членов Совета и оставшихся в первую очередь ознакомить с нотой англичан.

— А какое у вас мнение по поводу главнокомандующего, ваше превосходительство?

— Деникин не имеет права оставлять армию, — без смущения, фарисейски ответил Врангель.

— Будут, вероятно, голоса и за вас, барон, — не то спросил, не то утвердительно сказал старый генерал.

— Нет, нет, ваше высокопревосходительство! Мы не найдем кандидатуры более достойной, чем имеем...

Врангель демонстративно покинул Большой дворец и отправился на прогулку по городу.

Позднее он запишет в дневнике:

«На душе было невыразимо тяжело. Хотелось быть одному, разобраться с мыслями. Я вышел из дворца и пошел бродить по городу, ища уединения. Я прошел на Исторический бульвар и долго ходил по пустынным аллеям. Тяжелое, гнетущее чувство не проходило. Стало казаться, что душевное равновесие не вернется, пока я не получу возможность поделиться с кем-то всем, что мучило мою душу. Мне вспомнилось посещение мое епископа Севастопольского Вениамина... Теплая, полная искренней задушевности беседа с владыкой облегчила тогда мою душу. Я решил пойти к епископу Вениамину. Последний, видимо, мне обрадовался.

— Господь надоумил вас, это был ваш долг, — сказал он. — Вы берете крест и не имеете права от него отказываться. Вы должны принести жертву армии и России. На вас указал промысел Божий устами тех, кто верит в вас и готов вручить вам свою участь.

Вынеся икону Божьей Матери старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами, он продолжил:

— Этой иконой я решил благословить вас.

Я преклонил колена. Владыка благословил меня. Тяжелый камень свалился с сердца. На душе посветлело… Я решил покориться судьбе и вернулся в Большой дворец…»